КОНСТАНТЦНЪ АКСАКОВЪ. 197 Пушкина, Гоголя,—они означаютъ исторію этой мысли о русскомъ народѣ и о защитѣ его достоинства. Обращаясь собственно къ толкованію русской исторіи, гдѣ же, какъ не у европейской науки, мы научились самымъ пріемамъ исто- рическаго изслѣдованія? Можно ли выбросить изъ нрошлаго нашей исторіографіи имена Шлёцера, Стриттера, Миллера, Круга, Лер- берга, Френа, Эверса? Были случаи, что у иныхъ изъ этихъ нѣм- цевъ выказались кое-гдѣ нѣмецкоѳ самодовольство и задоръ, некстати внесенный въ науку; это было нелѣпо, но столь же нелѣпо изъ-за этого отвергать сущность сдѣланнаго ими дѣла. Если они не видѣли многихъ сторонъ русской исторіи, и именно народной стороны, то въ тѣ времена вообще не видѣли этой стороны не у насъ однихъ: французы—во французской исторіи и нѣмцы—въ нѣмецкой. Вниманіе къ народной стихіи въ исторіи было результатомъ развитія самой науки; и у насъ роль народной стихіи, безъ сомнѣнія, была бы «бъяснена раныпе, если бы этому не мѣшали слишкомъ повелитель- ныя внѣшпія препятетвія: мысль о народѣ бродила давно въ русской литературѣ; она занимала еще Болтина. Въ пятидесятыхъ годахъ, послѣ Карамзина, Погодина, послѣ первыхъ трудовъ Соловьева, послѣ изданій Археографической коммиссіи, не трудно было вновь вчиты- ваться въ лѣтописи и друПе памятники русской старины,—но спра- ведливо ли бросать камень въ старыхъ тружениковъ, впервые расчищавшихъ почву науки, за то, что они еще не затронули вопросовъ, къ которымъ могла придти только послѣдующая эпоха нашей исторіографіи, бросать въ нихъ кличкой „рабскаго подчи- ненія не-русской наукѣ" и т. п.? К. Аксакову ставятъ въ особую заслугу болѣе вѣрное объясненіе древнихъ формъ нашего быта; но кто первый поднялъ вопросъ объ этихъ формахъ? Нѣмецкій ученый Эверсъ. Откуда понята была важность самаго изученія бытовыхъ формъ, налагающихъ печать на развитіе народной исторіи? Изъ евро- пейской, а у насъ особенно изъ пѣмецкой, науки. Указавъ, сколько въ мнѣніяхъ К. Аксакова сдѣлано дѣйствитель- ныхъ пріобрѣтеній для нашей исторіи и что въ нихъ есть ошибоч- наго и преувеличеннаго, Костомаровъ объяснялъ ошибки Аксакова его крайнимъ идеализмомъ. Мысль объ элементѣ „Земли", противопо- ложномъ элементу „Государства1*, такъ имъ овладѣла, чтб онъ сталъ притягивать къ ней факты, забывая обо всемъ, что къ ней не со- всѣмъ подходило, а впослѣдствіи построилъ на томъ же и свое пред- ставленіе о современномъ положеніи Россіи. Костомаровъ указывалъ, какъ непрочна эта теорія относительно среднихъ вѣковъ нашей исторіи, какъ ошибочно было считать добровольнымъ и любовнымъ присоединеніе русскихъ земель къ Москвѣ, какъ преувеличено было
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4