414 ГЛАВА X I . во веякомъ пзь нась (?). Кто хочеть нзслѣдовать бытъ народа, тот ь долженъ восходить къ его юности и ностеиенно снисходить по ступеняыъ измѣненій всѣхъ его возрастовъ“,—и такъ далѣе. Правда, были и въ тѣ годы люди, которые поняли дѣйстви- тельную стоимость заявленія „народности“, и мы, ипогда почти съ изумленіемъ, встрѣчаемъ чрезвычайно ясное пониманіе вещей въ днев- иикѣ А. В. Никитенка именно изъ этихъ тридцатыхъ и сороковыхъ годовъ, — но въ болыпипствѣ общества на первое время повидимому было очень раснространено представленіе о томъ, что наступила въ нашей жизни настоящая „народность“ и что въ этомъ отно- шеніи ньчего больше желать. Мечты двадцатыхъ годовъ были по- давлены или забывались. Въ тридцатыхъ годахъ даже въ новомъ поколѣпіи, которое съболыпимъ возбужденіемъ предалось Гегелевской философіи, госнодствовало въ параллель этому у ч еніе о „разумной дѣйствительности". Прежде чѣмъ сознано было могуществеяное зна- чеиіе произведеній Гоголя и прежде чѣмъ сложились новыя школы, „западная“ и славянофильская, въ которыхъ ноднятъ былъ совсѣмъ иначе вопросъ о народѣ, въ литературѣ еще долго держалось это конеервативное представленіе „народности“. въ сущности безеодер- жательное. До какой стеиени были въ пушкинское время не требовательны отпосительно литературныхъ и общественныхъ отраженій народности, видно изъ рѣчи Плетнева: „Псторія“ Карамзина, басни Крылова и Сводъ Законовъ убѣждали вполнѣ въ присутствіи „народности“. Та же нетребовательность сказалась вь усиѣхѣ Загоскина (1789— 1852; его историческіе романы 1829 — 1а48). Въ 1829 явился „Юрій Милославскій“ и имѣлъ необычайный успѣхъ: автора горячо привѣт- ствовали и Жуковекій, и самъ Пушкинъ. Мысль объ историческомъ романѣ была у Загоскина іслѣдствіемъ чтенія Бальтеръ-Скотта и старыхъ историческихъ повѣстей Карам- зина; историческія понятія составлены всецѣло по Карамзину, об- щественныя—были иекреннимъ и наивнымъ консерватизмомъ, вполнѣ подъ стать офи|)иціальной народности. На первыхъ порахъ „Юрій Милославскій“ вызвалъ великія похвалы, которыя уже вскорѣ потомъ должны были казаться непонятны. Въ романѣ была легкость раз- сказа, одушевленіе,—но отсутствіе историческаго колорита, избытокъ приторной сантиментальности, которую въ другихъ своихъ произведе- ніяхъ романистъ одинаково вноснлъ и въ Х-е, и въ XIX столѣтіе, патріотизмъ, слишкомъ часто состояіцій въ самохвальствѣ и нена- висти ко всякой иноземіцинѣ: они стали достояніемъ своей особой публики и ни мало не вослужили объяененію старины для читате-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4