ПЛЕТНЕВЪ. ТЕРЕЩЕНКО. націм, здѣсь влолнѣ будеіь постигнута наша исторія, а съ нею и самая н а - родность. „Въ то время, какъ, по высочайіпей волѣ прозорливаго моварха, путево- дителемъ и судіею нашимъ въ дѣлѣ народнаго просвѣщенія явился мужъ, столь же высоко образованный, какъ и ревностпыД патріотъ, его первое слово къ намъ было: народность. Вь этихъ звукахъ мы прочитали самыя священ- ныя свои обязанности. Ыы поняли, что успѣхи отечественной исторіи, отече- ственнаго законодательства, отечественной литературы, однимъ словомт»: всего, что прямо ведетъ человѣка къ его гражданскому назначенію, должпы быть у насъ всегда на сердцѣ. Дѣйствовать въ этомъ духѣ такъ легко, такъ от- радно, такъ естественно, что безъ сомнѣнія въ лѣтописяхт. ученыхъ обществъ не было еще ни одного указанія, по которому бы съ такимъ едиподушіемь п съ такимъ самоотверженіемъ соедпнялнсь всѣ, какъ соединяемся мы но слову нашего вождя въ обѣтованную землю нстинной образованности“. Въ словахъ Плегнева была, вѣроятно, доля обязательнаго языка, но съ другой стороны никто не выиужлалъ избранной имъ темы, и Плетневъ, одинъ изъ ближайшихъ друзей Пушкина, потомъ Гоголя, безъ сомпѣнія, высказывалъ обычпыя представленія о начинающейся эпохѣ, которую олицетворяла оффиціально заявленная „народность“ . Какъ складывалосъ понятіе о народности у тогдашнихъ этногра- фовъ, которые считали себя спеціалистами въ ея объясненіи, мы ви- дѣли между прочимъ у Сахарова. Укажемъ еще нѣсколько строкъ изъ предисловія, которымъ вводилъ читателя въ свою кннгу другой типическій этнографъ того времепи, Терещенко *): книга написана совершенно ненаучно, не весьма грамотно, но это не мѣшало „на- родности“. „Иностраішы.—говорнтъ Терещенко,—смотрѣли на наши нравы и образъ жизнп по большей части пзі. одного любопытства; но ѵн обязаны смотрѣть на все это не изъ одного любопытства. а какъ на исторію народнаго быта, его духъ и жнзнь, и почерпать изъ нихъ трогательные образцы добродушія, гостепріимства, благоговѣйной преданностп къ своей родпнѣ, отечеству, пра- вославію и самодержавію. Если чужеземные наблюдателн удивлялись мнотому и хвалнли, а болѣе порипалп, то мы не должны забывать, что они гладѣли на насъ поверхностно, съ предубѣжденіемъ и безъ изученія нашѳго народа.. Пере- читывая описанія, повѣствованія и сказанія яа многихъ европейскихт, язы- кахъ, вы постоянно чптаете—и не безъулыбки,—что всѣ нноземные писатели какъ бы услови.тись однажды и навсегда хулнть и бравить насъ“... (Сейчасъ, однако, было сказано, что онп многому удивлялись и хвалили'. „Оставивъ людскія страстіг, которыя мы относимъ къ понятіямъ вѣка, намъ услалнтельно вепомнить. что предковъ жизнь, не связанная (?) условіями многосторонней образованпости, излилась изъ сердечныхъ ихт. ощущеній (?), истек.іа изъ природы ихъ отчизны, и этимъ напомннается патріархальная простота, которая столь жнва въ ихъ дѣйствіяхъ, что какъ будто бы это было ') Быть русскаго нароха. Сочиненіе А. Терешенкн. Вь VII частяхъ. Снб. 1848. Объ этои книгѣ мы склжемь далѣе, когда остановимся н а замѣчательныхъ статьяхъ Бавелина, ею вызванныхъ.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4