ОТНОШЕНІЕ КЪ ЭТНОГРАФІИ. 407 ошибочныя и не оправдывалн распространяемаго теперь представ- ленія объ его пророческомъ проникновеніи въ народныя русскія на- чала: теорія была невѣрна исторически, потому что у насъ именно не было, да едва ли уже и можетъ быть такая наслѣдственная и властвующая арястократія. о какой мечталъ Пушкинъ, и если бы она даже устроилась, едва ли была бы особымъ благомъ для Россіи и чѣмъ-нибудь сочувственнымъ для народа. Тѣ образчики ея, какіе могли представляться Пушкину въ прошедшемъ, были плохимъ при мѣромъ. Въ одномъ изъ послѣднихъ трудовъ Кавелина,—которому трудно отказать въ знавіи русской исторіи,—находится какъ будто намѣренный отвѣтъ на слова Пушкина о революціонной дѣятель- ности Петра ‘): „мысль, будто реформа Иетра и петрозскій пе- ріодъ нредставляютъ какой-то переломъ въ русской жизни, неожи- данный, безиричинный, какъ будто съ неба упавшій, — ни на чемъ не основана... Взглядъ на Петрэ Великаго, какъ на какого-то чуть- чуть не Робеспъера, также обличаетъ глубокое непониманіе русской исторіи и великаго царствованія, какъ и упреки въ томъ, что онъ былъ антихристъ, заклятый иностранецъ и нестерпимый тиранъ“ 2). Современникамъ Пушкина (и ненринаддежавшимъ къ его кругу) не остались неизвѣстны эти его взгляды. У нихъ не было того ма- теріала, который сталъ извѣстенъ теперь въ письмахъ и замѣткахъ Пушкина: но личность поэта была предметомъ величайшаго инте- реса, его сочиненія изучались внимательнѣйшимъ образомъ; намеки коыментировались, а, наконецъ, были живыя свѣдѣнія и разсказы. Бѣлинскій по поводу „Бориса Годунова* говорилъ о Пушкинѣ весьма категорическк, что „онъ въ душѣ былъ болыпе помѣщикомъ и дво ряниномъ, нежели сколько можно ожндать этого отъ поэта“ 3). Если была возможность чувствовать въ поэтѣ помѣщика по по- вод у даже „Бориса Годунова*, то понятно, что Бѣлинскій затруд- нился безусловно назвать Пушкина поэтомъ національнымъ: обществу и критикѣ приходилось иногда видѣть въ немъ не полное выра- женіе своихъ лучшнхъ идеаловъ. а только панегирикъ одной эпохи, одного порядка вещей, видѣть тенденцію одного извѣстнаго круга. Исторія не подтвердила этого пан^гирика... Въ этой же односторон- ности надо искать и причину того, что къ концу жизни Пушкина (когда, замѣтимъ. не бьли извѣстиы многія изъ лучшихъ его про- изведеній. нвившіяся только въ посмертномъ изданіи) публика начи- нала охладѣвать къ поэту. Въ иныхъ случаяхъ. это охлажденіе і ’ пи слова лвнлнсі толькс ѵі и давін Кфремоіа, 1882, и едва ли были »ъ »иду у Кааелина. 2) „Вѣстн. Е»р*. 1882, декабрь, стр. 93". *) Сочиневія Білинскаго, у п Г, стр. 638.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4