САХАРОВЪ. ИСТОРИЧЕСКІЯ МНѢН І2. 283 Въ этнографической наукѣ онъ былъ начетчикъ; трудъ его былъ только собирательскій; его собственныя объясненія были только или чисто внѣшнія и отрицательныя, или научно невозможныя; научный методъ вполнѣ отсутствовалъ. Къ этом у присоединилась другая черта... Анненковъ, говоря о Писемскомъ, замѣчалъ, что въ его характерѣ и понятіяхъ слышались далекіе отголоски старой русской вультуры, что какъ будто это былъ историческій велико-русскій мужикъ, п р о шедшій черезъ универси- тетъ, но сохранившій многое, что отличало его до этого посвященія въ европейскую науку; что Иисемскій, по собственному признанію, испытывалъ родъ органическаго отвращенія къ иностранцамъ, кото- раго не мот ъ въ себѣ побѣдить... Нѣчто очень похожее на это отли- чало и Сахарова, съ тою разницей, что „посвященіе въ европейскую науку “, которое и ѵ Писемскаго не было особенно глубоко, но по крайней мѣрѣ соприкасалось съ гуманическими знаніями, ѵ Сахарова было еще ограниченнѣе или совсѣмъ отсутствовало: иностранное, какъ- нибудь прикасавшееся къ русской жизни, было для него предметомъ настоящей ненависти. Этимъ окрашивалась и вся его проповѣдь „на- родности“. При всей ея горячности, эта проповѣдь, не представляла однако никакой ясной исторической и общественной мысли: ея со- держаніемъ было голословное восхваленіе старины, сожалѣнія объ утратѣ понятій и нравовъ добраго стараго времени, и призывы къ ихъ возвращенію. Какъ возвратить утраченное хорошее, оставалось неизвѣстнымъ; отвѣтъ на это ограничивался или жалобой, которая высказывалась поддѣльно-стариннымъ языкомъ, приторно-сладкими причитаніями, или злобными выходками противъ „чужеземцевъ“ и „заморскихъ бродягъ", подъ которыми разумѣлись всѣ иностранцы, у насъ жившіе и дѣйствовавшіе. Когда писатель переходилъ къ изло- женію фактовъ или своихъ историческихъ взглядовъ, крайне неловкій, темный языкъ выдавалъ неясность его мысли. Обратимся къ „Воспомннаніямъ", гдѣ онъ разсказывалъ о началѣ своихъ литературныхъ трудовъ, еще во время пребыванія въ ту лѣ. Враги русской народности, ужасные „чужеземцы“ тже навлекли на себя его ненависть, и поминаются имъ съ довольно забавнымъ эпи- ческимъ постоянствомъ бранныхъ эпитетовъ. „Лптературныя занятія мои наиравлены бьип исключительно съ 1825 года на русскую исторію, странно (?) п неожиданео. Разъ какь*то былъ я въ бе- сѣдѣ, гдѣ два чужеземца нагло и дерзко увѣрялп русскнхъ, что у нихь нѣтъ своен исторіи. Мнѣ было горько и больно слышать эгу нелѣпость; но я былъ безсиленъ; я не зна.іъ русской исторін; меня учнли какой-то безсвязной нсто- ріи по Шрекку. Этн два н т .тш л проповѣдываншіе безтолковымь слушателямъ гм.іь, былн гувернеры, изъ нѣжцкой породы, осгавшіеся просвѣшать русскія головы послѣ 1812 года. нзъ чнсла мародеровъ. Въ небольшой библіотекѣ моего
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4