256 ГЛАВА VIIвъ разговорѣ; объ иностранныхъ элементахъ нашего языка; о „бо- гатствѣ“ его, которое на дѣлѣ часто оказывается бѣдностью. Между прочимъ Надеждинъ вступилъ въ полемику съ „Наблюдателемъ“, гдѣ въ эти годы однимъ изъ главныхъ дѣйсгвующихъ лицъ былъ Ше- выревъ *): онъ полагалъ, что въ литературу долженъ быть введенъ и долженъ ей номочь свѣтскій элементъ, вліяпіе и вкусы свѣтскаго круга. Надеждинъ отвѣчаетъ а): „По -мнѣнію „Наблюдателя“, литераттра должна говорпть языкомъ высшаго общества, держаться н а ркегиаго тона, быть іхолъ гостиныхз.; и вь этомъ отно- шеніп, онъ простнраеть до фаиатнзма свою нетершшость ко всему уличному, мѣщанскому, чисто-народному. Вотъ почему, всегда вѣжлпвый, всегда уклон- чиввй, всегда въ бѣлыхъ перчаткахъ и съ мѣрпою, ве.тчавою поступью, онъ забываетъ свою изученную холодность, разсчитанное подобострастіе, и со всѣмъ воаможнымъ для него жаромъ ожесточенія преслѣдуегь, напрнмѣръ, г. Заго- скина, самаго народнаго изъ напшхъ писателей; русскій кулакъ дѣлаетъ ему вергижи, русскій фарсъ бросаетъ его въ лихорадку. За то, поэзія г. Бенедпк- това, вся нзъ отборныхъ, блестящихъ фразъ, въ которыхъ, конечно, пельзя не признать относительнаго достоннетва, кажется ему чудомъ совершенства, гер- кулесовскнмп столбами поэтпческаго изящества. При всемъ должномъ уваженіи къ его образоваиности, кь его легкнмъ пріемамъ и тонкому обращенію, нельзя однако, не сознаться, что основпая мысль, которая предсѣдательствуетъ въ его сужденіяхъ, не совсѣмъ истпнна теоретически и вовсе неудобоприлагаема на практикѣ. Во-первыхъ, ннкакое сословіе, никакой избранный крутъ общества не можеть нмѣть нсключительной важности образца для лптературы. Литера- тура есть гласъ народа; она не можетъ быть привиллегіею одного класса, одной касты; она есть общій каппталъ, въ которомъ всякій участвуетъ, всякій должепъ участвовать. Если можетъ быть какое-нпбудь общеніе, какой-нпбудь дружный, братскій союзъ между разнымп сословіямн, разными классами на- ро іа , такъ это въ литературѣ и чрезь литературу. Оспованіе народнаго едпн- ства есть языкъ; стало, онъ долженъ быть всѣмъ понятенъ, всѣмъ достуиенъ! — н е такъ ли п бываетъ вездѣ, гдѣ лптература развпта, гдѣ лптературная жизнь не сочится по каплямъ, а разливается безбрежиымъ океаномъ?... „Во-вторыхъ, положнмъ, что исправленіе вктса должно начинаться облаго- родствованіемъ формъ, что это облагородствованіе всего скорѣе должпо об- наруживаться въ гостиныхъ, на этой верхушкѣ общественной пирампды, которан раньше должна озаряться лучами восходящей цнвилизаціи; поло- жнмъ, что литература должна чуждаться шума улицъ и пзучать по камер- тону бель-этажи; спрашнвается, возможно л и это у насъ, прн настоящемъ состояніи русскаго языка въ бель-этажахъ? Говорятъ ли тамъ, умѣютъ лп го- ворить по-русски? Я очень знаю, что теперь не то уже, ч т о было прежде, что въ высшпхъ слояхъ нашего общества прекратплась прежняя несчастная подражательпость, что тамъ занимается свѣтлая заря патріотпческой гор- достп, что языкъ русскіп уже не ссылается въ переднія и на кухню, что лвтературу русскую любятъ и не стыдятся этой любви; но все эю пока еще огранпчивается одннми желаніямн, одними благороднмми порывами. •) О его тогдашнен журвальнон дѣятельяостя см. водробио въ „Очеркат ь Го- голевскаго періода". „Совремеиникъ", 1855—56. *) Телескопъ, 1836, т. XXX I, стр. 216 * далѣе.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4