254 ГЛАВА ѴІГ. блистагельной поэзіей дѣятельности?... Самъ Грозныіі царь—главный герой и единственный двигагель въ дивной поэмѣ своего царствованіл—былъ вмѣстѣ первымъ представвтелемъ словеснаго образованія своей эиохи" (посланіе къ Курбскому, посланія вь мояастыри)... Настали бурныя времена междуцарствія: Западъ хлынулъ н а Во- стокъ, потомъ Москва сама двинулась на Западъ; Кіевъ сдѣлался снова русскимъ; Кіевская академія стала разсадникомъ всего русскаго образовапія; первое высшее училнще въ Москвѣ была зпаменительно названная слааяно-іреко-латинская академія. „Ей недоставало только бездѣлицы—быть рг/сскою!“ „Въ такомъ положеніи засталъ русскую грамотность и русскій языкъ — Петръ Великін!.. Это былъ не языкъ, а смѣшеніе языковъ — настоящее вави- лонское столпотвореніе!.. Но Петру было не до того, какъ говоритъ народъ его: онъ началъ съ дѣ.іа, оставя вънокоѣ слово.. Скоро цѣль была достнгнута: азіатская лѣнь спала съ плечъ вмѣстѣ съ широкямъ охабнемъ; азіатское само- довольство облетѣло вмѣстѣ съ бородою. Россія двинулась съ Востока—и ири- мкнула къ евроиейскому Западу!.. Но такоіі переворотъ былъ слпшкомъ поспѣ- шень“ (и отсюда крайности послѣдующаго подражанія)... „Безъ соанѣнія, геній преобразователя зналъ песокрушнмую унругость народнаго духа: зналъ, что будетъ время, когда онъ вступнтъ енова въ свои права, гордый не нетж е- сипвеннымъ самооболыкеніемъ, а блахороднымъ сознаніемъ свосю совершеннолѣтія, чувствомъ неоспоримаю равенства съсвоими евроПейскими братьямн: и вотъ чѣмъ должно обьяспять его равнодушіе ко всему, ч т о относилось собственно къ русскоЙ пародностн, слѣдственно, и къ русскому слову!—Самодержецъ, тре- бовавшій единства во всѣхъ наружныхъ формахъ своего народа по образцу европейскому, вѣдалъ, что слово, одно, непокорно нпчьимъ велѣніямъ, чтоего нельзя обрить какъ бороду, обрѣзать и перекроить какъ платье. Онъ сдѣталъ съ нимъ все, что было въ его власти: согласно съ своей ндеей, нзмѣннлъ бук- венный костюмъ его по-евронейски, и остальное предоставилъ самому себѣ!— Вотъ почему литературпый характеръ царствованія Петрова представляеть такое удивптельное разнообразіе* (церковно-славянскій элементъ, доведенный до совершенства у Димитрія Ростовскаго: школьно-латипскій — у Ѳеофана; масса ипостраннаго, западнаго, въ языкѣ нравнтельственномъ). ...„Въ такомъ жалкомъ безпорядкѣ, въ такомъ хаотическомъ смѣпіеніи нредстало русское слово Ломоиосову!1* Въ противорѣчіе тому ж е „суевѣрію“ , Надеждинъ не видитъ въ Ломоносовѣ преобразователя языка. Ломоносовъ самъ прошелъ че- резъ „макароническую тарабарщину“ , „черезъ всѣ ярусы вавилон- скаго столпотворенія“: онъ благоговѣлъ передъ великолѣпіемъ языка церковно-славянскаго, въ сиптаксисѣ преклонялся передъ оратор- ствомъ Цицерон іі и Пливія, изъ Германіи вывезъ новый размѣръ для поэзіи. Онъ слѣпилъ изъ русскаго языка любимую его мозаику, но нзъ славяно-греко-латннскаго направленія извлекъ все лучшее. впервые далъ языку нравильную, бдагоустроенную форму, хотя эта форма не была руеская народная. Форма эта была книжная, искус-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4