rk000000108

всюду понемногу были устроены форточки. Мать стала специально заниматься тем, чтобы всё было чисто. Дом принял почти европейский характер. К дому примыкал большой вымощенный двор и довольно обширный сад с яблонями, малиной, крыжовником, смородиной. В нём не было больших тенистых аллей, но большая дорожка, хотя и усаженная яблонями, была очень недурна. Вдоль забора стояли старые величественные липы. Насколько мне неприятно вспоминать дом в прежнем его виде, на­ столько воспоминания о преобразованном доме до сих пор дороги мне и милы <...>. Для меня этот дом, когда я навсегда с ним расстался, сделался как бы предметом культа. Взрослый, совершен­ но равнодушный к местам и к вещам, я был нежно привя­ зан к этому дому. Я вспоминаю о нём с самой страстной нежностью. Я часто думал о нём, страдал при мысли, что его продали, и всё мечтал его выкупить, хотя не пред­ ставлялось ни малейшей надобности, ни малейшего удо­ вольствия жить когда-нибудь опять во Владимире. Во всех моих снах местом действия был непременно наш владимирский дом. Недавно, в сентябре 1874 года, дом сгорел до основания. От него ничего не осталось. Только тогда нежность моя к этому дому ослабла. Я выслушал известие о пожаре равнодушно и редко думаю теперь о старом владимирском доме. ...Долго потом, почти в течение всего моего пребы­ вания в училище, наш владимирский дом с его садами, со всей обстановкой и со всеми живущими в нём представ­ лялся мне земным раем, которого я лишился, который я утратил, и я постоянно скорбел, что могу возвращаться в этот рай только на короткое время, а иногда в тяжёлые минуты боялся, что не возвращусь и вовсе. ИВАН ФЁДОРОВИЧ НАЖИВИН О РЕВОЛЮЦИОННЫХ ДНЯХ ВО ВЛАДИМИРЕ Имя писателя Ивана Фёдоровича Наживина (1874 — 1940) только сейчас возвращается к читателю, интересующемуся судьбами отечественной литературы. Он уроженец Владимир­ ской губернии, из крестьянской семьи. Много ездил по стране, жил временами за границей. Его первые рассказы о природе, о крестьянском быте печатались в различных журналах. Был знаком с Л .Н . Толстым, с М. Горьким. Будучи сторонником политики П.А. Столыпина, враждебно встретил революцию 1905 —1907 гг., также отрицательно отнёсся к Октябрьской революции. В 1917 — 1918 гг. Наживин жил на родине. Свои впечатления об этом времени он позднее запечатлел в «Запис­ ках о революции». С 1920 г. жил в эмиграции, там напечатаны его основные произведения. В нашей стране имя Наживина долгие годы замалчивалось, его попытки вернуться на Родину успеха не имели. Только в 1990-е годы в России начали изда­ ваться произведения И .Ф . Наживина. Появились публикации литературоведческого характера. Мы предлагаем читателям отрывки из «Записок о революции» (по публикации в жур­ нале «Бежин луг: Русский литературно-исторический журнал на Родине и в рассеянии». 199э. № 1.), в которых автор ярко рисует картины жизни Владимира первых послереволюцион­ ных недель 1917 года. К публикации в альманахе подготовле­ ны В.И. Титовой. Т ихий, зелёный, старенький Вла­ димир испытал общую со всеми русскими городами судьбу во время революции: он опустился и запарши­ вел невероятно, и, как и Москва, был весь заплёван подсолнухами. Кое-где по площадям виднелись тесовые три­ буны, выстроенные специально для ораторов в первые дни - теперь они пустовали и производили впечатление каких-то эшафотов. И матёрые черносотенцы наши при удобном случае так и говорили нашим революционерам: «Помните, сукнны дети, на самых этих мостках, с кото­ рых вы баламутили народ, мы и головы рубить вам бу­ дем...». Конечно, как и повсюду, государственные двуг­ лавые орлы были низвергнуты, и это было простительно: сам г. Керенский, который, конечно, знал, что герб им­ перский совсем не одно и то же, что герб императорский, тем не менее, мужественно-прекрасного двуглавого орла заменял где мог какой-то мокрой курицей, знаменуя, вероятно, этим тот великий прогресс, который под его мудрым водительством проделала свободная Россия. На вывесках всюду, как и в Москве, виднелись безобразные пятна: то были замазаны слова «поставщик двора», «Вы­ сочайший», «императорский» и проч. Местами на здани­ ях зловеще трепались остатки красных флагов. Дешёвый кумач выцветал под открытым небом с быстротой неве­ роятной и через несколько дней превращался в грязную тряпку. Как везде и всюду, ярость восставшего народа и здесь с необычайной энергией обратилась почему-то на общественные памятники, - точно невеждам хотелось стереть свою историю! - причём первое такое заушение испытал у нас на себе известный царский приспешник и камер-юнкер Пушкин, которому ловким ударом камня восставшие граждане снесли половину лица... Вокруг другого нашего памятника, Александру И, завязалась ожесточённейшая борьба: местные «больше­ вики» с дезертирами во главе требовали его низложения, а коренное население во главе с базарными торговками не позволяло этого. После весьма долгих уличных деба­ тов было решено сойтись на компромиссе: памятника не уничтожать, а на фигуру царя, чтобы вид его не оскорблял взоров восставшего народа, - надеть мешок из-под отру­ бей. Так простоял обезображенный памятник несколько дней, в течение которых бабьи языки работали по углам улиц с чрезвычайным усердием. Надо сказать, что дейс­ твительной свободой слова в те славные дни пользова­ лись у нас только бабы - граждане мужского пола, даже из простонародья, опасались. И бабы добились-таки своего - снова у памятника огромное стечение народа. Избрали для освобождения царя какого-то деревенского дедушку, который, перекрестившись, и полез на пьедес­ тал. Ещё минута, мешок летит вниз, и вдруг по площади раскатывается: ура-а-а-а... А на другое утро наш «Ста­ рый Владимирец» с недоумением спрашивал, кому это кричал «ура» народ: тому ли, кто сорвал мешок, или тому, с кого его сорвали? И - не мог решить вопроса. И бойкая торговка среди возбуждённой, но довольной толпы ярко отчитывала вихрастого растерянного солдата: - Ишь, морду-то наел... Раньше, бывало, как на вок­ зал гнали вас, на позицею, так прямо сердце кровью об­ ливалось, словно вот детей родных проводила, а теперь все мы только Господа Бога и молим, чтобы черти унесли вас куда поскорее... Житья от вас, дьяволов, никакого не стало! Памятник этот удалось нашим «большевикам» снять, и то обманом, ночью, только полгода спустя пос­ ле их воцарения, и на месте его на том же постаменте к 1-му Мая водрузили они фигуру невероятной бабищи с совершенно невозможными окороками; в руку ей дали красную электрическую лампочку, а внизу подписали: III Интернационал. Граждане, однако, не могли одолеть этого слова и свободно переделали его в «интерцентрал». Интерцентрал этот простоял весьма недолго: при первых же дождях он раскис, разбух, накренился набок и упал, оставив после себя кучу какого-то серого, безобразного месива...