на. Надо мной — белое Серёжкино лицо, бабушка трясущимися руками щедро поливает меня святой водой из бутылочки, которую трогать нам было строго-настрого запрещено. Эта святая вода всегда стояла возле иконы, расходовалась крайне экономно, а на меня льётся ручьем, как и слёзы по морщинистым щекам бабули. — Господи, спасибо тебе, оклемалась. Внученька, ручкой пошевели, скажи что-нито, деточка… Бабушка всё делает одновременно: гладит меня по голове маленькой шершавой рукой, крестится, пытается заткнуть пробкой драгоценную бутылочку, и говорит, говорит, говорит… А я хочу и не могу ответить, я как в ватном коконе, и всё — и звуки, и движения — доходит до меня, как в замедленной съёмке. За окном — синь неба, ни облачка, умытые стёкла сверкают бусинками капель, а на зеркале — россыпь чёрных, как пулевые отверстия разного калибра, точек. Брат трясёт меня за плечи: — Галь, вот ты нас напугала!.. Сверкнула молния, из-за зеркала медленно выплыл клубок, знаешь, будто нитки неплотно смотаны. Вдруг начал метаться по створкам зеркала, после себя оставлял чёрные следы, потом вспыхнул и погас. Как ты оказалась на полу, я вообще не видел. Всё мгновенно, а главное — ни хлопка, ни удара не было, только потрещало. Бабушка начала тебя отхаживать, а тут и гроза кончилась. — А долго я… это… без сознания-то была? 142
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4