Но никто меня не услышал. Пришлось вытерпеть ещё одну пытку. — Всё, больше стирать его не буду, — услышал я с облегчением. Ну, думаю, прошли мои мучения, но не тут-то было, главные испытания были впереди. Стал я замечать, что из дома исчезают старые мои знакомцы, с которыми я жил бок о бок долгие годы, часто зазвучало слово «музей». Понял я, что туда уходят и не возвращаются мои друзья. — Меня не отдадут, — успокаивал я себя, — кому я нужен? Мало, что ли, полотенец на свете? И вдруг однажды я услышал, как правнучка моей хозяйки разговаривала с музейщиками, собирая вещи для деревенского музея: — Это полотенце мне очень дорого, оно домотканое, его хранила в сундуке моя бабушка, — услышал я, — а ткала его и вышивала прабабушка Марья, я отдам его в музей, если только оно будет лежать под стеклом и никуда не пропадёт. — Не отдавай меня! — закричал я что было силы, но получился только лёгкий шорох ткани. Я оказался в «доме престарелых вещей» — так мы между собой называли музей. Нет, нас там не обижали, берегли, отмывали от грязи, залечивали раны. Некоторые погибли бы на свалке, если бы их не спасли. Грех жаловаться. В музее лежишь себе, дремлешь, всё бы хорошо, но стала оседать на мне музейная пыль. Чуть только 57
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4