113 бы им пришлось встретиться, не поняли бы друг друга. Что, например, общего между тихим московским алтарником Леонидом Васильевичем Сидоровым (1906—1988), которого почитали блаженным и к которому приходили для беседы насельники Данилова монастыря, в частности, архидиакон Роман Тамберг, написавший на его стихи прекрасные песни, — и смелым, светлым, трагичным Андреем Антоновым из Вятки. Почти нет сходства между Константином Кравцовым, навсегда очарованным северным солнцем, — и суровым, строгим, одновременно эксцентричным Сергеем Кругловым. А если начать рассматривать корни дерева, то там можно найти и щемящие ноты ленинградского Александра Миронова, и строфы иеромонаха Романа (Матюшина) (с его любовью к коням и лошадям), и сладостную горечь борисоглебского Константина Васильева. Это слова о грусти и чистоте. Это Адам, который говорит не «раю мой, раю», а «Отче мой, Отче». Но смотрите: «а деревце ещё летело,/ как лук, согнутое в другу, без времени и без предела» (Андрей Антонов) — и «деревья кронами/ давят на ограды». Вроде бы ничего общего. У Антонова — летящее дерево, а у Бунтилова деревья давят. Общее — слышание и видение жизни дерева. Эти деревья как ветхозаветные пророки, они говорят, предупреждают. Это признак очищенного от постороннего шума слуха, который позволяет слышать дыхание собаки так же ясно, как дыхание ребёнка. «Якоря» о том, что «время — это мы». «Седьмому небу — третий Рим,/ он, говорят, неповторим» (у Бунтилова). Это чистейшая акустика пока не совсем понятных человеку звуков свыше, которых не слышно за идеологическими (столичными, провинциальными, деревенскими, женскими, мужскими) лозунгами. «Борисоглеб великолепен, Борисоглеб неповторим...»/ Зачем его возводят в степень?/ Неповторимым был и Рим.» (Константин Васильев).
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4