перечитываю чем-то неуловимым поразившие меня стихи Игоря Шкляревского и вдруг, очнувшись от забытья, вижу, что держу перед собой руки ладонями вверх, а журнал уже просматривает мой сослуживец, слегка посмеиваясь надо мной. И то верно, разве можно заснуть над стихами, пусть даже и недосыпая три недели перед тем протапливая железную ненасытную печку в теплушке, добывая уголь и воду на товарных станциях... Наступил тридцать седьмой год. Да не тот печально знаменитый, 1937 год. Это просто пролетает моя 37-я весна. И опять на библиотечной полке, исполненной поэзии, повстречался мне Игорь Иванович в своем бумажном воплощении. Тоненький сборник "Похолоданье", а рядом небольшое избранное "Лодка". Отчего-то захолонуло сердце. Мне почти не до поэзии, поскольку обретаюсь на втором курсе истфака, полным ходом готовлюсь к зачету по реформам Александра 2, а здесь опять стихи поманили. Я слышал, как росла трава, - сухие листья подымала! Казалось, что земля шептала Свои глубинные слова Каждое стихотворение Шкляревского бьет таким прозрачным ключом, струится прохладным ручьем, утоляющим душевную жажду. Он свесился с лодки, измученный жаждой. Напился... Ведь были такие года! Прочитав такие стихи, словно живой воды напьешься и душу свою грешную не просто отведешь, но излечишь... 1997 ДВА КИТАЙЦА И РУССКИЙ Сейчас я не могу припомнить с точностью до года, когда в руке у меня очутился не листок, а просто листик отрывного календаря или, говоря по-простонародному, "численника". Читаю небольшое, да что там, маленькое стихотворение: - 135-
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4