190 Мнение о роли Ростопчина в событиях 1812 года у разных авторов иногда противоположно друг другу: у одних он предатель и трус, у других герой и защитник. Горностаев Михаил Викторович (573), опираясь на исторически достоверные подлинники и архивные документы, называет графа «талантливым писателем и популярным публицистом» – это о «памфлетах»; а также считает, что он честно выполнял свой нелёгкий долг губернатора, и не мог повлиять на ход военных событий. Не Ростопчин принимал решение об оставлении Москвы. «Руки его были связаны. Он должен был многое брать на свою ответственность и действовать по собственным своим убеждениям и догадкам. Он не получал никаких инструкций, предположения правительства были ему неизвестны и часто изменялись от неожиданных и непредвиденных случаев», – высказывает свое мнение А. Я. Булгаков, работавший у графа секретарём и живший в его доме на Лубянке (574). Ростопчин писал Кутузову, пытаясь выяснить его намерения после Бородинского сражения: «…извольте мне сказать, твердое ли вы намерение имеете удерживать ход неприятеля к Москве и защищать город сей. Посему я приму все меры: или, вооружа всех, драться до последней минуты, или, когда вы займётесь спасением армии, я займусь спасением жителей и со всем, что есть военного, направлюсь к вам на соединение. Ваш ответ решит меня, а я по смыслу его действовать буду: с вами перед Москвою или один в Москве»(575). Кутузов до последнего дня уверял, что Москва сдана не будет. Ростопчина «здравый смысл не покидал», хоть он точно не знал о планах командующего армией. При назначении на должность губернатора от императора Александра I он получил лишь общие указания по укреплению Москвы и по эвакуации из неё государственных ценностей в случае необходимости. 6 августа, когда Наполеон занял Смоленск, «открылась дорога на Москву». Или как писал С. Глинка, «Отворены ворота к Москве». Весть о занятии Смоленска французами «огромила Москву»(576). Наталья Нарышкина (в девич. Ростопчина), в доме на Лубянке: «Было уже 10 августа; матушка послала меня отвезти отцу только что полученное письмо, на которое требовалось незамедлительно ответить. Войдя, я увидела его сидящим за столом; обхватив голову руками, он, казалось, погрузился в глубокую печаль, и я не решалась подойти к нему, но шуршание моего платья вывело его из оцепенения. Несколько секунд он с грустью смотрел на меня, потом, взяв со стола какую-то депешу, сказал: "Отнеси матери это письмо Барклая. Смоленск взят, и скоро неприятель будет возле Москвы"»(577). Беспокойство некоторых осторожных москвичей уже в июле 1812 года проявлялось в том, что они со своих московских дач вернулись в Москву: «Многие уже испугались, приехали из деревень», – пишет в дневнике Д. Волконский.
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4