день не увидеть здесь никого, кроме пчел и бабочек. Место чистое, тихое, одинокое. Там и поставили миром избушку для Александры с дочерью. Тотчас ли посадили, росло ли раньше, но помню, что перед окнами избушки, всю ее осеняя, распространяла зеленую крону большая ветла. Был еще огородик в четыре грядки, ходили куренки. Гераньки на окне, иконы, золотящиеся фольгой в переднем углу. Все чистенько, все, как бы сказала сама теперь Паша, по-доброму, по-хорошему. Избушку поставили, надо полагать, не раньше девятнадцатого года, а я мог ее видеть, так чтобы помнить, в пяти-шестилетнем возрасте. То есть уже в году двадцать девятом или тридцатом. В это время и Васеньке, Василисе, Пашиной дочке, было столько же лет, потому что мы с нею оказались одного года рождения. Ветла, о которой я только что упомянул, играет в устном предании о Паше важную роль. Около этой ветлы ее изнасиловали три олепинских парня: двое держали за. руки, заведя их за ствол ветлы, а третий насиловал. Имена их известны. Имя главного насильника известно тоже, так что когда родилась у Паши дочка, Васенька — как звала ее сама Паша, «Васнч- ка» — как звали ее в деревне, то отчество ей было твердо обеспечено: Василиса Петровна. А для Паши — первая и последняя любовь. Из некоторых фраз самой Паши (из оттенков), а также из олепинских разговоров можно сделать вывод, что после драмы, происшедшей около ветлы, Петр несколько раз опять ходил в овраг, но уже, как говорится, «по-доброму». Моя память фиксирует события уже в тот момент, когда Васичке, как и мне, лет пять-шесть, мы катаемся с ней на салазках в том самом овраге. Как дикий затравленный зверек, она сначала боялась ко мне подходить, потому что от других деревенских мальчишек не слышала ничего, кроме дразнения, и ничего не могла ждать от них, кроме больших обид. Я не сознавал тогда, что простым катанием на салазках свершаю большое, доброе дело, разламывая ледяную скорлупу отчуждения и одиночества в другой детской душе. Но помню, что мне было тогда очень хорошо, что именно 372
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4