диной трудоспособности тети Агаши. Еще и в восемьдесят лет она жала так, что за ней не поспевали несколько молодых жниц. Но тогда, конечно, ей было tie восемьдесят лет, тогда она была в цвету и силе. Так жиличке с дочерью негде было поселиться, кроме как у родни. Стоит ли говорить, что это жилье могло быть очень временным. Подобные вопросы решались тогда на мирских сходках. Не знаю уж на какие средства: дал ли мир, дала ли церковь, дал ли кто-нибудь из богатых мужиков, но только Александре с дочерью построили маленькую избушку. «Дамок» — называет его Паша, до сих пор. «Построили нам дамок, и стали мы с мамой жить». Я говорил,*-что на жиличек в наших местах ложилась печать отверженности. Может быть, поэтому избушку Александре и Паше поставили не в селе, а на отшибе, в овраге. Избушку почему-то стали звать «келья», а овраг стали звать «келетник». Впрочем, может быть, овраг прозвали гораздо раньше, несколько веков назад, когда село принадлежало еще московскому Ново-Девичьему монастырю и когда в нем могли, возможно, жить настоящие монашки. В таком случае, «дамок» для Паши с матерью срубили на месте древних келий, память о которых, возможно, жила в народе. Так и звали бы овраг до сих пор, если бы он не потерял постепенно по масштабам нынешнего колхоза своего хозяйственного сенокосщого значения. Теперь его не зовут никак. Этот овраг начинается за селом, за огородами, его склоны были главным местом наших салазочных и лыжных катаний. Весной по дну оврага бежит бурный ручей. Из сельского пруда вытекают излишки воды. Они широко растекаются по лугу в сторону речки. Сначала ручей бурлит как бы в глубокой снежной траншее, местами даже под снегом, а потом снег обрушивается, тает, а вода течет уже по голой земле, по прошлогодней траве. К июню весь овраг превращался в яркий буйный цветник с желтыми лютиками на дне оврага, где бежала вода, и с малиновыми махровыми гвоздиками по сухим склонам. Ну и ромашка, конечно, и полевая клубника. Лежа среди цветов, можно было за целый 371
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4