го и все, что должно быть, псе пока впереди. Если даже и нет клева, все равно не будет думаться, что, наверно, он был на самой ранней заре. Вот она, самая ранняя заря, только еще разгорается за холмом. Еще белым туманом курится тихая черная вода, еще не прилетел самый первый рассветный ветерок, чтобы поколебать туман и сморщить водное чистое зеркало. До сих пор у меня в ушах стоит певучая фраза: «Вова, вставай!» Теперь все это далеко и безвозвратно не потому, что умер Иван Дмитриевич и никто уж не крикнет: «Вова, вставай!» — так именно, как кричал покойник. Но потому, что, если и встанешь, не слышишь в себе того молодого азарта и трепета, той удивительной радости при виде каждой росинки, каждого румяного облачка, на глазах угасающей, последней голубоватой звезды. Неужели не будет никогда больше этого слова «вставай» и всего, что шло потом за этим добрым предутренним зовом? —Мужики, мне слово, хочу рассказать про Ивана Митрича! — воскликнул один из поминальщиков. К этому времени стаканы начали делать свое дело. Трудно было одному человеку привлечь к себе всеобщее внимание. И говорили и слушали все сразу, однако тут утихомирились. — Мужики, я вам расскажу. Эх, какой человек был. Еду я из Черкутина с ярманки. Тогда еще ярманки были. Гляжу, сидит на траве Иван Митрич. Какой он был человек, вы сами знаете.. — Неуж. ■— Не то что кого, зверя за всю жизнь не обидел. — Человек-то? Ты его убижай, нарошно убижай... —Да. Сидит он, значит, на траве и просит отвезти его домой. Я, говорит, тебе меру овса дам, только отвези. Ладно. Привез я его домой, а на телеге, пока вез, его разобрало. Выбегает тут тетя Агаша с поленом, как начала его... — Стой, стой, это ты не дело. Мы не для этого собрались. Нельзя. Рассказчик сконфузился, умолк и сел. — Древйие говорили: о мертвых или говори хорошо, или не говори совсем. Тогда вскочил бригадир Василий Михайлович: —Давайте я случай расскажу. Пошел я по селу наряжать на собрание. А меня на этом собрании хотели 162
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4