— Ну, ч-что, от-тец, завтра засылаем твою повесть в набор. 3-завтра. Но только ты все, что я отчеркнул и подчеркнул к-каран- дашом, ты, отец, убери. И н-не старайся словчить, кое-что оставить, честно убери все, что я отчеркнул и подчеркнул к-карандашом. 3-завтра сдаем в н-набор. Домой я не шел, а летел на крыльях. Мало ли что — поправки! Всегда должны быть поправки. На то и существует редактура. Разные мелочи, погрешности, неточности... мало ли... Но ждали меня не мелочи и не погрешности. Когда я перелистал рукопись и увидел все отчеркнутое и подчеркнутое... преувеличу, если скажу, что я рыдал и плакал, но рыдать и плакать мне хотелось. Придется повторить сказанное уже не однажды. Можно отлить от вина некоторую его часть. Вина станет меньше, но оставшаяся его часть сохранит все свойства и качества сорта: сладость, терпкость, горчинку, крепость, наконец. А можно хитроумным способом извлечь, вытянуть из вина какой-нибудь компонент, вина при этом почти не убудет, но получится уже не то вино, а может быть, даже и вовсе безвкусная водичка, бурда. С «Проселками» обошлись именно таким образом. Ну, не до бесчувствия, положим, не до бурды, но некоторые свойства «напитка» были нарушены и уничтожены. Да еще и потребовали, чтобы я дописал несколько мест в духе приближающегося сорокалетия. Журнал с «Проселками» выходил в августе — сентябре, так что до сорокалетия оставалось всего ничего. Перед Кривицким я только что не становился на колени, умоляя сохранить мой текст в первозданности, но он гнул свое. — От-тец, что т-ты хочешь? У нас ц-ц-церковь от государства отделена, а л-литература к нему присоединена. И п-потом, мы выходим к-когда? В сентябре. А что будет происходить через месяц? С-сорока- летие. Так что ты, от-тец, не...— тут он употребил непечатное, но выразительное словечко,— хочешь — сдаем в набор, а не хочешь, как хочешь. Почему же я хоть и плакал, а все-таки согласился? Согласился вычеркнуть все, что отмечено карандашом, и (еще хуже) дописать несколько вставок по нескольку страниц, вставок тяжелых и мертвых, как глина, вставок чуждых, инородных для самой ткани и самой атмосферы «Владимирских проселков»? Можно ответить просто: «Хотелось напечататься в «Новом мире». Тотчас посыпятся вопросы: а где же авторская гордость, а где же самостоятельность, принципиальность, мужество в отстаивании своих позиций? И все же автора в этом случае можно понять. Во-первых, все мы, а особенно начинающие писатели и поэты, с первых литературных шагов приучены к тому, что редакторы газет, журналов, издательств правомочны «редактировать» наши тексты и это с наших первых шагов вос5
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4