верховых лошадях, военных крейсерах, рыбачьих суденышках, лайнерах, канатных дорогах, дрезинах, не говоря уж о просто автомобилях, особенно повышенной проходимости; будучи корреспондентом «Огонька», я побывал в Малоземельской тундре, в Усть-Куте и в Андерме, на Иссык-Куле и Сусамыре (Киргизия), на Украине, в Венгрии и Албании, на Азовском и Адриатическом морях. Накопившееся чувство протеста сказало мне: оставь все, иди пешком, и не по каким-нибудь экзотическим краям, а по своей простенькой, но родной владимирской земле, где родился и вырос. И пиши не для редакции, но для себя. Эта раскованность и освобожденность в душе совпали с большими переменами, происшедшими в жизни страны, а возможно, в какой-то мере явились их следствием. Людям сказали: до сих пор вы жили не так, теперь все пойдет по- другому. Люди поверили в перемены, в возможность перемен. Слова «подъем сельского хозяйства», «крутой подъем сельского хозяйства» не сходили с газетных страниц. Люди на какое-то время поверили в перемены к лучшему, прошел XX съезд КПСС, были ликвидированы лагеря (трудовые армии) с одновременным населением более десяти миллионов человек, изменилась сама атмосфера, сам общественный климат в стране. Те слова, которые я употребил применительно к своей душе: «раскрепощенность», «раскованность», «свобода» — можно было применить и к стране в целом, тоже, конечно, в определенной степени. Так или иначе эти два момента — мое настроение и настроение общества — в то время совпали, что и дало мне возможность сказать в начале этих страничек, что «Владимирские проселки» — дитя раскрепощенности, раскованности, если хотите, свободы. Сейчас вспоминаю: какое счастье было писать «Владимирские проселки!» Но, как известно, написать книгу — это одно, а опубликовать ее — это другое. То, что настроение книги и всеобщее настроение совпали, благоприятствовало мне, но все же раскрепощенность и раскованность — приходится повториться — были только определенной степени, и я это очень скоро почувствовал. Рукопись (ходил я по проселкам летом 1956 года, а закончил книгу к лету 1957-го) была благосклонно встречена в журнале «Новый мир». Там прозой заведовал Борис Агапов, первым прочитавший «Владимирские проселки», главным редактором был Константин Михайлович Симонов, а его заместителем А. Ю. Кривицкий. Эти три человека решили мою судьбу, я получил телеграмму: «Срочно зайдите «Новый мир» по поводу рукописи». Встретил меня Кривицкий. Говорил он своеобразно, остро и к тому же слегка заикался. Он произнес фразу, которая для всякого молодого автора (да еще в редакции «Нового мира») должна была бы прозвучать сладчайшей музыкой. Но, правда, тотчас же он и привнес в нее долю горечи. 4
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4