ко представить себе: Дмитрий подходит к милиционеру у входа в особняк. — Я хочу видеть хозяина особняка. — Зачем? — Вызвать его на дуэль. Разве тут не рассмеешься. Через полчаса Дмитрий был бы в сумасшедшем доме, в таком, из которого не возвращаются обратно. Значит, что же? Остается простая месть. За невесту! За честь невесты, за достоинство, за звание человека. Не сзади, не из-за угла. Боже сохрани. Ведь было же: и менее виноватых людей стреляли и взрывали русские люди. Через три переулка очнулся Дмитрий и от этого бреда. Как же можно поднять на такое руку? Завтра черные рамки во всех газетах, красные флаги с траурной печальной каймой. Митинги на заводах и в колхозах, клеймящие его, Дмитрия (да что Дмитрия, даже имени не назовут), как врага народа, подонка, прихлебателя империализма, выродка, злобного скорпиона, невменяемого маньяка, поднявшего руку на светлое, завоеванное... Боже мой, как все перепуталось на этом свете! Круг по переулкам, замкнувшись, привел к институту, где в это время давно уж закончились лекции. Выбрав аудиторию поглуше, Дмитрий забаррикадировался изнутри двумя столами и стулом, просунув ножку в дверную железную скобу. В стеклянной плоской пепельнице с изображением толстенькой, кургузой балеринки на дне Дмитрий развел небольшой костерик. Он отрывал от листов бумаги узкие полоски и подкладывал их в бойкий, жадненький, капризный от жадности огонек. Полоски скрючивались в кольцо, желтели и вспыхивали. Сжигалась рукопись недописанной поэмы. Горело в огне и еще что-то, чему не сразу подберешь название: не может же быть, что было бы все в душе, то же самое, если бы он отрывал не от рукописи, а так себе, от оберточной бумаги. Оружие лежало на столе. Строго говоря, психология могла раздваиваться только по двум путям, принять как стихийное бедствие, сделать вид (для себя?), что ничего, в сущности, не произошло. Но с этим не могла примириться неиспорченная, взлелеянная розовыми клеверами и бездонным синим небом душа. Понятие чести несколько старомодно в наше суетливое, 469
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4