Дмитрий закрыл комнату общежития на ключ изнутри. Выдвинул чемодан Игоря из-под кровати, засунул руку глубоко под белье и безошибочно нашарил там в глубине плотный тяжелый сверток. Скорее всего, когда он лез в чемодан, у него не было еще точной определенной цели. А тем более цельного плана. Просто он почувствовал, что его ударили, и безотчетно, инстинктивно схватился за оружие. Благо, лежало поблизости, в сущности, под рукой. «Оружие люблю,— полубредово бормотал он, уходя все дальше от общежития. Наверное, был полубред, если о краже (а тоже ведь преступление) даже и не думалось. Как, допустим, во время тифа смешно беспокоиться о насморке.— Оружие люблю! Как давно не слышала ладонь уверенной, успокаивающей тяжести железа, затаившей в себе смертоносный огонь. Ты силен. Ты поверг меня, лилипутика, к своим ногам. И даже ногой наступил на грудь. Ты хохочешь, ты издеваешься, ты злорадствуешь, ты презираешь меня с высоты своего величия. Но я стреляю тебе в живот, и на лице твоем вместо злорадства — гримаса ужаса. Ну что? Каково? Не любишь?» «Оружие люблю!» Конечно, оно вполне нейтрально, пока лежит в чемодане, завернутое в портянку. Беспристрастно, бестрепетно — нейтрально. В руках злодея и убийцы оно источник горя и слез, в руках не ведающего добра и зла — оно опасная игрушка, может убить сестренку, брата и даже мать. Но если оно как молния Пророка... если оно карающий меч справедливости, если оно воздействие... «Оружие люблю!» Ради правды нужно сказать, что даже в таком патетическом бреду Дмитрий не знал все же, что он с этим оружием будет делать. Покажется невероятным, но первое, что ему пришло в голову, была дуэль. Потребовалось лишь два переулка (правда, длинных и витиеватых), чтобы идея поединка показалась ему вполне смешной. Именно и боль-то вся происходила оттого, что не было тут и не могло быть простейшего мужского равенства. Именно поверженность, барахтанье в пыли, и нога на груди, и презрительный хохоток... Пусть бы Дмитрий упал в бою, но это было бы — честно. На этом словечке и пришло главное-то отрезвление. Он даже рассмеялся вслух. И вся его воспаленная мечта: и как стоят у барьеров, и как он бьет, и как вся боль и весь гнев воплотились в пулю... Смех был, разумеется, невеселый (ближе к визгу), но слава богу — отрезвление пришло. Толь468
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4