— Напьемся ноздря в ноздрю. Вскоре они оказались за тем же столиком, откуда Дмитрий убежал, не расплатившись по счету. — Ну-у? — протяжно спрашивал Федор.— Не может быть, померещилось. Да точно ли она была в комнате. Может быть, подруга. А что, если сходить и все проверить. У Дмитрия чем сильнее он пьянел, тем все ярче металась мысль — пойти еще раз. То есть он только об этом теперь и думал. Шли торопливо, почти бегом, как опаздывали. Тот же двор, та же куча угля, тот же осклизлый, будь он проклят, забор. Но лезть на него не нужно. Окна Гели темны, как и вся кирпичная стена дома, и даже еще темнее стены. Они настолько темны и черны, насколько можно быть темными и черными. — А, погасила! — взревел Митька.— Совестно! — Брось ты, может, и нет ничего. Может, спать легла. На вот, кинь монету. Дмитрий взял гривенник и бросил его в стекло. Гривенник ударился глухо. Попал по оконному переплету. — Дай-ка еще. Погоди, у меня у самого мелочь. Трехкопеечная монета звякнула бойко и пронзительно. Несколько секунд друзья ждали: загорятся, засветятся окна. Либо белое проглянет за черным стеклом. Теперь уж Мите вроде и не надо было бы никаких оправданий, лишь бы загорелись окна, и Геля была бы на месте, и все было бы хорошо, хорошо. Но окна никак не отозвались на звон монеты. — А, ты так?! Вот тебе пятачок. Пятачок тоже ударился о деревяшку. — А! Твою мать... Спать легли, затаились. Сначала Дмитрию под руки попался кусочек антрацита величиной с грецкий орех, но и его хватило, чтобы стекло звякнуло и осколок тенькнул о подоконник. — Зажжешь! Не правда! Дзынь, дзынь, дзынь. Федор тоже брал теперь с земли увесистые кусочки угля и тоже вместе с Дмитрием кидал их в черные, упрямо (или трусливо) не желающие освещаться пролеты окон. — Зажжешь, неправда! Дзынь, бум. Дзынь, дзынь, трах. Начали торопливо загораться окна справа, слева и даже в других этажах. Пьяные друзья перевалились через забор и чужим зазаборным двором пробежали на совсем уж другую улицу. 455
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4