жить. Хоть чуть-чуть приличная комната стоит пятьсот рублей в месяц. Сидя у Патриарших прудов на диванчике, они часами смотрели на тысячеоконные громады домов. Дмитрий чуть ли не скрипел зубами от горячечной близости Энгельсины. Она клала ему на плечо душистую голову. — Хоть бы одно окно. Представляешь! Стол, два стула.. — Тахта. — Тахта. И одни. Неужели это будет только через два года. Надо что-то придумать. — Перестанем себя пытать. Будем ходить в концерты, в Большой, в Третьяковку. — Идеализм. — Ну хорошо. Два года, действительно, невозможно. Давай поженимся этим летом. Уедем в Крым, снимем хорошую комнату. Я хочу, чтобы все в нашей жизни было красиво. Тем более начало начал. — Но придет ведь и осень. — Ну что же? Я буду давать уроки языка или музыки. Ты опубликуешь поэму. Как-нибудь проживем. Сейчас начало апреля... май... меньше двух месяцев. Пятьдесят четыре денька. И тебе будет хорошо навсегда, на всю жизнь. — А тебе? — Не надо. Это, в сущности, те же пытки. Геля ждала Дмитрия, как земля ждет прохладного светлого ливня. Пусть ветер, и гром, и град. Пусть как бед ствие, как стихия: в любви теряется грань, где кончается боль, а начинается радость. Она, конечно, знала (не два по третьему), что, в сущности, все это у людей очень просто. Но это-то и противно. Потому-то и хотелось, чтобы — великий праздник. Высшее проявление любви: не брать радость у любимого человека, а давать ему. Только при этом условии сама любовь (прав же Митя со своим физиологическим фундаментом) превращается в категорию духа. Самое страшное она наблюдала несколько раз из окна тети Маши, соседки по коммунальной квартире. Через улицу располагался приземистый серый особнячок, окруженный цементированным забором. Все (по крайней мере, в прилегающих улицах и переулках) знали, кто живет в особнячке, и обходили его не то с почтением, не то с опаской. Именно от этого особнячка прогнал однажды милиционер подвыпившую, раскуражившуюся компанию: Митю, Мишу и Игоря Ольховатского. 448
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4