Мрак отодвинется на полметра от оконного стекла и впустит на освободившееся место голую ветвь рябины. Дождик шумит по крыше, мокрым пахнет земля. Много ли человеку надо. По желтым лужам бегали от ветра частые блестки. Желтый дождь рябил желтую воду. Только ветви деревьев, несмотря ни на что, оставались черными. ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ Каждый апрель приносил с собой тяжелое томительное брожение в крови. Дмитрия вдруг тянуло на улицу. С улицы в переулки, наиболее глухие, безлюдные, изогнутые. Не соображая, куда и зачем, он брел час, другой, третий, проходя десятки километров. Потом садился на трамвай и ехал обратно. Тихий, с легким кружением головы и с тревогой в душе, вовсе не слабевшей от физической усталости. — Если я когда-нибудь покончу с собой,— вдруг говорил он Геле,— то это случится только в апреле, самом страшном месяце из всего года. Геля смеялась, подходила вплотную, брала его за рыжие длинные волосы, смотрела в глаза и говорила: — Чудовище. Придет время, когда ты будешь называть апрель самым дивным, самым сказочным месяцем. Впрочем, с некоторых пор они боялись дотрагиваться друг до друга. Нельзя было дотронуться до ее руки просто так. Рука вздрагивала. Из-под Митиных пальцев переливалось в нее требовательное дрожащее тепло. Рука начинала тянуться к Мите. К его щеке. К его шее. К его коже. Губы — рука. Губы — глаза. Губы... Начиналось исступление, доходящее до последней черты, а потом едва ли не ссора. Поэтому однажды они решили. Надо прекратить эти пытки. Эти сладкие пытки. Что мы, дети? — Прекратить их можно двояко. — Нет, пока что только однако. Ну кто я буду тебе. Любовница? Покорно благодарю. Знаешь, Митюшка, я никогда в жизни не стану ничьей любовницей. Должен радоваться. Я ведь буду твоя жена. — Но когда, когда это будет?! — Давай подумаем. Это уже серьезный разговор. Жить нам, во-первых, негде. У тебя общежитие. У меня одна комната вместе с мамой. Снимать комнату нам не на что. А если и наскребем из наших стипендий, не на что будет 447
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4