— Значит, наврал. — Слышал звон, а не знает, где он. — Через восемь лет приходите, он приготовится... На другой день Дмитрий шагал рядом с отцом вдоль села. Они шли в лес, чтобы напилить дров — одному Василию Васильевичу несподручно. Прошли почти сутки с позорного выступления в сельском клубе, а все живо, как в первые полчаса. Он не знал еще, «что и через три года все при воспоминании будет так же ярко и никуда уж от этого теперь не уйти». «Ну да, ну да»,— цеплялся он за разные теоретические соломинки,— многоступенчатое влияние и воздействие культуры. Я понимаю Блока и Вийона. Значит, я передаточное звено. От них к народу, к Юрке Горямину и Васятке Петухову. Но что же я им могу передать? Значит, что же я есть и зачем я? В университете студентам не аплодируют и просят читать еще. Я читаю. А этим людям, с которыми я вырос, которые меня породили, мне нечего им сказать. Позор. Позор и позор. Один ли Блок должен спускаться до них всех, они ли все должны подниматься до него, или такие, как я, должны уходить от них, к тончайшему пониманию и ощущению Блока? Вспомнилась хлесткая фраза Лазаря: «Они думают, что вышли из народа, а на самом деле они ушли от него». А что же делать? Сколько лет еще мы не сможем с Васяткой Петуховым или с дедушкой Губиным обсуждать стихотворные опыты Брюсова или ощущение космического в творчестве Тютчева. Как думать одинаково и об одном. Вот я и родной отец. Мы идем за дровами. Он несет топор, я пищу. Я думаю о многоступенчатом воздействии культуры на широкие народные массы. А о чем он думает сейчас, сию минуту и сию секунду? Совпало так, что Василий Васильевич в сию-то секунду и высказал вслух то, что думал. — На Миколавке,— сказал он,— хороша береза растет. Давно я на нее прицеливаюсь. Только подъезжать неудобно — за оврагом. — Можно заехать со стороны Дерябы. — Пожалуй, так. До самого леса они шли молча. Вопрос с березой обсужден. Василий Васильевич не любил говорить попусту. 427
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4