своя, интересы свои, иное течение времени. Искупаться на рассвете, уйти подальше в лес, написать стихотворение о том, как молния сокрушила в лесу тяжелый дуб и все деревья жалели и плакали, одна лишь березка захлопала в ладошки и рассмеялась, она впервые увидела солнце. Дуб загораживал солнце, держал березку в тени. Теперь она радостно потянулась к свету. Большая радость от каждого написанного стихотворения. Он идет по деревне, весь напоенный солнцем, здоровается с дедушкой Губиным, вовсе не задумываясь над тем, что в голове и на сердце у дедушки Губина, в то время как у него, Дмитрия, в голове и на сердце стихотворение о сокрушенном дубе. Теперь подошла расплата. Дмитрий стоял на трибуне и видел, что все от него чего-то ждут. Они ждут еще и потому, что этот вечер для них вроде соревнование: «Приезжий, говорят, востер, но и наш не уважит». Состояние в точности такое, как много лет назад на гулянье. И знает, что нужно сейчас шагнуть за уходящей Шурой, догнать ее, и все понятно, все известно, что нужно делать, но секунды уходят, а он остается на месте. По рядам пошел недоуменный шумок. Кто-то громко вздохнул. Слегка хихикнули. — Я сейчас не готов,— начал говорить за Дмитрия его собственный приглушенный голос.— Я потом. Когда-нибудь потом... — Он послезавтра! Стишок из головы выпал. — Нет, я позже... Лет через восемь. Нужно собраться с мыслями. Слушатели дружно засмеялись. Саша вскочил, чтобы все взять в свои руки. — Я думаю, мы попросим все же Дмитрия Золушкина прочитать хотя бы одно стихотворение,— и первый стал аплодировать. Дмитрий понял, что все равно придется читать, и прочитал стихи про дуб и березку. Торопливо ушел с трибуны, не глядя в зал, где люди начали подниматься со скамеек. Обострившимся слухом поймал два или три словечка: — Оплошал. — Куда уж нашим в калашный ряд. — Про какой-то дуб написал. — Наверно, про тот, что в Дерябе. — Там вовсе не в дуб ударило, а в сосну. Она и сейчас там лежит расщепленная. 426
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4