Пролетают голубые поезда, Нас зовет к себе Кремлевская звезда. Дмитрию сделалось смешно и зло. Для смеха он бросил Игорю две строчки в тон: А в Москве, у Кировских ворот. От почтамта третий поворот. — Почему у Кировских? — Именно там находится Дворец пионеров. — Так это же здорово, блестяще! Игорь быстрее забегал по комнате, бормоча вороты и повороты, чтобы прибормотать к ним две очередные строчки. — А какая улица, не помнишь? — Переулок Стопани, в наш размер не уляжется. Надо что-нибудь вроде дворец — сердец. Или, например, так: Мы приехали из разных городов: — Будь готов! — Всегда готов! — Всегда готов! — Черт возьми, а ведь получается! И такой задорный ритм. Как раз именно для пионеров. Старик, мы с тобой не пропадем. В этом месте Дмитрию сделалось страшно, потому что разверзлась бездна. Значит, что же? Можно сесть, и о чем угодно набормотать таких вот строчек двадцать штук, сто штук, тысячу. Может быть, так и пишется многое из того, что люди читают в газетах или слушают по радио. Совсем не трудно быть поэтом. Нет границ. Нет законов, по которым строка «На холмах Грузии лежит ночная мгла» должна считаться лучше строки — «Пролетают самолеты в синеве». В самом деле, почему это хуже. Там лежит мгла, а здесь пролетают самолеты. Человек спит, и человек умер. Оба неподвижны. У обоих есть нос, лоб, брови, печенка, селезенка... Но все же между ними есть и разница. Один из них тепел, в нем пульсирует кровь... Можно дернуть за руку и узнать, кто из них мертв, а кто просто спит. В конце концов можно сунуть под мышку градусник. Если уж очень трудный случай, какая-нибудь там летаргия, подносят к губам зеркало, и зеркало начинает отпотевать. Как же быть в нашем случае? Градусник стихотворению не поставишь. Не положишь стихотворение на весы, чтобы узнать, сколько в нем карат истинной, чистейшей поэзии. 384
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4