сился к автомобилю с протянутыми руками, чтобы принять ребенка, но его уж не подпустили. В другом месте Дмитрий заметил, как пожилой русский из толпы взял у калмыков девочку и спрятал за себя. Тут полагалось бы броситься и разоблачить. Но Золушкин так ошалел от всего происходящего, что только смотрел туда, где спряталась девочка. Старший лейтенант Соломатин проследил взгляд Золушкина, усмехнувшись, пошел в толпу и вывел девочку, ухватив ее жесткой хваткой за голенькую смугленькую ручонку (на этом именно месте хрупнула шестигранная хрустальная ножка старинного бокала. Тут-то и облила темно-красная жидкость руку Мити Золушкина). Калмычка, улыбнувшаяся однажды Золушкину, та самая, которую он хотел бы спасти, вынеся из горящего дома, но которую теперь он сам (так уж получалось) прогонял от ее родного же очага, отвернулась в ту единственную долю секунды, когда снова могли бы встретиться глазами. Правда, и Золушкин отвернулся тоже и, думается, имел на это больше причины, чем калмычка. Долго еще носились потом по степи полуодичавшие, осиротевшие табуны калмыцких лошадей. — Так примерно рассказывал мне мой приятель про калмыков,— заключил Митя, поведав Геле свои воспоминания.— Я думаю, что в чеченском ауле, про который рассказывала тебе Паризот, было то же самое. Бокалы стояли теперь на столе около опустевшей бутылки. Дмитрий и Геля молчали, не глядя друг на друга, а именно на бокалы. Надо ведь было дослушать долгоиграющую пластинку. Тем более что там, на пластинке, светлая добрая тема, пробившись из-под спуда, едва-едва начинала одолевать темные, злые силы. Свечи горели трепетно. Длиннотелая Геля, сидевшая к тому же на диване, подобрав ноги, оказывалась лицом выше, чем Дмитрий, сидящий вразвалочку. Вот почему сверху вниз, как в колодец или как в омут, посмотрела вдруг Геля в Дмитриевы глаза. Музыка играла. А они смотрели друг в друга, и Митя слышал, как некая теплая волна обволакивает его, и от этой волны, от этого тепла крепнет тело, собираясь в единый, радостный мускул, готовясь не то к прыжку, не то к протяжному трубному крику. Глаза пошли надвигаться, расти, становясь беспредельным, как ночное небо: истомленная жаждой девушка наклонялась над желанным ручьем. Обожгла ли струя полуоткрытые горячие губы, жалко ли 382
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4