— Потрясающе. Вся война в одной этой детали. Не нужно мне грома пушек и скрежета танков. Потрясающе! — А то еще кошка. Старушка пошла в кино и сначала смотрела спокойно. Вдруг на экране кошка, тут она сразу вспомнила, что забыла покрыть сметану, и уж ей кино не в кино. Так и ушла, не доглядела. — Л... любопытная деталька. Психология. — А у кого это я встречал: командир смотрит на часы, чтобы подать сигнал к наступлению, а часики у него дамские, — Надуманно. — Так ведь Толстой же сказал, что можно выдумать все. Нельзя выдумывать только психологию. — А кто помнит сон, рассказанный Горьким Толстому? — Ну как же... Поле, снег, а по полю шагают валенки. Одни, без человека. Жуть. — Надуманно. — Так ведь Горький. — Ну и что. У Горького половина надуманного. Самоубийством Илья кончает. Разбежался, как баран, и головой в каменную стену. Не может этого быть, не верю. Тут уж кончался разговор о детальках, находились разные заступники у покойного писателя, и разгорался спор. Днем на лекциях пригоршнями черпали знания. То вбегал в аудиторию шустрый седенький старичок и начинал рассказывать про древнюю Трою, именно этот профессор заплакал однажды на экзаменах, когда студент не ответил, что изображено на щите Ахиллеса. То грузный старик фольклорист бросал на кафедру свою клюку и, прихлопнув ее сверху засаленной фетровой шляпой, начинал рассказывать про скоморохов. В середине лекции он вдруг, как бы очнувшись, спрашивал: «Голубки, а где я, в педагогическом»? Ему говорили, что не в педагогическом. «Ну тогда хорошо»,— и снова продолжал про скоморохов. Этот не плакал на экзаменах, но заключал: — Что же, голубок, не знаешь ни уха ни рыла. Больше четверки я тебе поставить не могу. Хочешь — обижайся, хочешь — нет. Правда, жило предание, что один студент ухитрился получить у фольклориста тройку, но про это уж и рассказывали, как про небывалый случай. Изящный, с блестящими манерами, профессор-языковед учил, как ассимилируются звуки, как они выпадают, оказываясь в слабой позиции, как они чередуются. Тут доби364
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4