Дмитрий поднялся навстречу девушке, и, когда здоровались за руку, когда тонкопальцая рука была поглощена на мгновение широкой, как лопата, крестьянской лапищей, легко было заметить еще раз, что точь-в-точь против черной девичьей брови приходится красная, как старая самоварная медь, бесхитростная Митькина бровь. — Ну что вы, как? Почему уезжаете? А что будете делать, когда приедете? Так это чудесно, если вы поступите в институт! Мы будем ходить в консерваторию. Как? Вы ни разу не были в консерватории?! Чу-до-ви-ще! И я еще с ним разговариваю. А вообще, вы любите музыку? А что вы любите из музыки больше всего? Мите вспомнилось, как Гриша Тимкин не знал, о чем говорить с девушкой, и даже подслушивал, о чем говорит Ванька Гуинн с Татьянкой, когда сидят они на ночном крыльце. Сюда бы теперь Гришу Тимкина: успевай поворачиваться, успевай отвечать на вопросы. Последний вопрос был не из самых легких. Правда, однажды солдаты сидели в лагере в курилке, а неподалеку из репродуктора лилась негромкая музыка. Сквозь смех и солдатские анекдоты та музыка просочилась к Дмитриевой душе, и ему стало не по себе. Немного тревожно и немного больно. В это время особенно громко засмеялись солдаты, и сидевший тут же лейтенант Баскаков оборвал смех. — Ну-ко тихо, вы, производители! Скрипка продолжала свое дело. Дмитрию очень захотелось узнать, что же такое это было. На другой день, встретившись с лейтенантом Баскаковым один на одни, Дмитрий щелкнул каблуками перед лейтенантом. — Разрешите спросить. — Спрашивайте. — Как называлась музыка, которую вчера передавали? — О музыке нельзя говорить по стойке «смирно». Но если вы решили узнать — это была «Шехерезада». Никакой «Шехерезады» никогда больше не слышал Зо- лушкин, но название теперь пришлось кстати. Он так и ответил Энгельсине: — Вы знаете, я больше всего люблю «Шехерезаду». По крайней мере не пришлось врать. Ведь действительно та музыка понравилась Дмитрию, а другой он просто не знал. — Вы?! «Шехерезаду»? Этого не может быть. Это неве329
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4