он вершу над водой, и затрепыхалось, забилось в ней о мокрые прутья, грозя разворотить и вырваться. Костя закричал не своим голосом: «Нали... Гола... Щука!» Потом мы внимательно разглядывали на траве впервые увиденное зубастое отродье. С тех пор начала убывать рыба в Борще. Вот, наверно, раздолье было первым щукам! Рыба непуганая, смирная. У нее и в инстинктах против щуки ничего не было. Сама небось в пасть лезла. Теперь-то пошли приспособленные поколения: действует зубастый естественный отбор. Теперь, ежели уцелел пескарь, то его, ворщинского пескаря, на мякине не проведешь! Про Борщу мог бы я рассказывать без конца: мало ли было рыболовных приключений, мало ли встречено на ней радостных зорь, мало ли слышано соловьев, мало ли по- хожено по ее ночным берегам! Одних стихов прочитал я ей уйму, и много стихов напела она мне своим ласковым тихим журчаньем. И все это, весь особый радостный, ни на что не похожий мир, под названием Борща, начинался теперь у моих ног, в дубовой колыбели, среди цветов и травы с пшеницей в изголовье. Зеленые струйки переливались в черной траве, убегая к большой развесистой иве. Там ручеек поворачивал направо и струился вдоль большого оврага, сливаясь с другими родниками. Утром, теперь уж втроем, мы снова пришли сюда. Как изменилось все вокруг на утреннем солнце. Вместо зеленой лилась золотистая, почти огненная вода. С травы и цветов капали в нее тяжелые, как жемчуг, седые капли. Родников оказалось семь. Но тот, у которого я побывал ночью,— самый большой, называемый Гремячкой, считается главным. Теперь можно было разглядеть дно колыбели. Оно было песчаное, чистое. Там и тут мельтешили в неподвижной, как бы застекленной воде фонтанчики песка. Значит, там-то и вырываются из земли родниковые струи. Я насчитал шестьдесят мельтешащих песчаных фонтанчиков. Конечно, мы пили родниковую воду и умывались ею почти ритуально. А потом пошли по течению. Вода повела нас туда, где заплуталось во ржи да клеверах мое невозвратное золотоголовое детство. 147
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4