— Пишет: «...Рожь на помещичьем поле родилась сам- пят». У крестьян, видимо, меньше. — Так,— обрадовался агроном.— Переплюнули мы барина. У нас в колхозе рожь — сам-шёст! А овес? А пшеница? А греча,— засыпал меня вопросами Александр Михайлович. Я снова зарылся в записи. — Пшеницы ему не удавались, а овес... про овес я не записал и про гречу не записал. — Жалко. Ну да я выпишу эту книжку. Должны мне ее прислать, как вы думаете? Еще что там интересного? — Сколько народу указывает. 126 душ и 125 женщин. Агроном покачал головой: — Народа у нас втрое меньше стало. Это вот плохо. — Шестьдесят коров, кроме телок и телят... — И этого поменьшело. Ну да теперь скоро наверстаем. За один этот год коров в два раза прибавилось. Дело в гору идет — догоним. А колхоз у нас семеноводческий. Элиту выращиваем, зернышко к зернышку. Он вышел проводить меня на крыльцо, и мы, оба довольные встречей и разговором, тепло попрощались. — Стой,— закричал вдруг агроном.— А там ничего нет насчет навоза? Пришлось снова доставать бумаги. — Насчет навоза... Так... бельмо лечат... Это не то. ...сена семь тысяч пятьсот пудов... Не то... Картофель на патоку... Не то. Ага, нашел: «...навоза валят семьдесят возов на десятину, возят в начале июня два дня, на третий запахивают». — Вот спасибо. Да вы дальше-то куда, пешком? Не годится. Мы вас мигом. Через пять минут к правлению подкатил грузовик. Александр Михайлович так начал обижаться нашему отказу, что пришлось залезать в кузов. Автомобиль рванулся навстречу выползающей из-за леса фиолетовой туче. Крупные дождины, сочетаясь с автомобильной скоростью, хлестали нас подобно картечи. Но по земле, истомленной в зное, разливалась свежесть, прохлада и неизъяснимая легкость, от которой хотелось петь и орать несообразное. Еще не скоро, недели через три, дождь станет проклятьем. Пока он был благодатью, и люди поднимали навстречу 125
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4