Ночевать нас определили к Николаю Ивановичу Седову. Это было сделано не без умысла. Седов родился, провел детство и жил до революции в княжеском доме и будто бы много знает про Багратиона. Семидесятилетний старик, он произвел на нас сильное впечатление. Его лицо было словно отковано из темной бронзы. Мохнатые брови, горбатый нос, тонкие губы — все это прочно, породисто, красиво. Еще больше, чем на бронзу, походило его лицо на темный дуб, на скульптуру из дерева. И весь он был, как дуб, в рубахе, выпущенной поверх штанов и распахнутой на груди, коротконогий, кряжистый, устойчивый. В разрез из рубахи проглядывало темно-дубовое тело. Он пил чай, распарился и теперь блестел, как полированный. Колхозники не упускали случая, чтобы кольнуть Седова. Ты, мол, княжеский приспешник, на побегушках у князя был, тарелки за ним лизал. Но Николай Иванович относится к этому стоически и, несмотря на свой возраст, исправно работает в колхозе. В посудном шкафу у Седова среди незамысловатой крестьянской утвари — стаканов, чашек и прочего — красуется вещичка из далекого, несуществующего мира, как бы обломок Атлантиды, вымытый на берег океана прибоем. Вещичка эта — страусовое яйцо, взятое в золоченую резную оправу. За ним одним угадывалась роскошная гостиная, со сверкающим паркетом, с тяжелыми портьерами, с канделябрами и бра, с породистыми женщинами в шуршащих платьях. Прошлый мир исчез, но иногда он нет-нет да и проглянет таким вот страусовым яйцом или статуэткой японской резьбы, найденной в земле ребятишками, или кустом заморских роз, расцветших вдруг на колхозной усадьбе, или бочонком вина, найденным в корнях выкорчеванного дерева. Но если остались, продолжают жить приметы старого мира внешние, значит, должны быть и внутренние, в душах людей, в их сознании. Кроме яйца, нас поразил висевший на стене, увеличенный портрет хозяина дома в молодости. — Неужели это были вы? — Я самый и есть. Что, хорош? За мной, бывало, девки косяками ходили, дрались из-за меня, царапались. Ради Христа, бывало, просит погулять с ней. Художник к князю приезжал, посадит меня и рисует. А потом сказывал, будто мой портрет в Америку за двадцать пять тысяч продал. Вот и мне маленькую картинку оставил. 121
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4