Там, где у судьи не дрогнет сердце. Потому тебя и называем Матушкой-заступницей. Помилуй!” А потом прошла волна большая, С легким хрустом рухнули колонны, Цепи все по звёнышку распались, Кирпичи рассыпались на щебень, По песчинке расточились камни, Унесло дождями позолоту. В школу на дрова свезли иконы. Расплодилась жирная крапива, Где высоко поднимались стены Белого сверкающего храма. Жаловаться ходят нынче люди В областную, стало быть, газету. Вот на председателя колхоза Да еще на Петьку-бригадира Там, ужо, отыщется управа! Раз я ехал, жажда одолела. На краю села стоит избушка. Постучался, встретила старушка, Пропустила в горенку с порога. Из ковша напился, губы вытер И шагнул с ковшом к перегородке, Чтоб в лоханку выплеснуть остатки (Кухонька была за занавеской, С чугунками, с ведрами, с горшками). Я вошел туда и, вздрогнув, замер: Средь кадушек, чугунков, ухватов, Над щелястым полом, над лоханью, Расцветая золотым и красным, Божья Матерь на скамье ютится В золотистых складчатых одеждах, С ликом, над Младенцем наклонённым С длинными тенистыми глазами, С горечью у рта в глубокой складке. — Бабушка, отдай ты мне икону, Я её — немедленно в столицу... Разве место ей среди кадушек, 357
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4