лет, как ни телеги, ни Голубчика, и от чебуровского дома, как знаем, ни кола ни двора, про ярмарку смешно и говорить, но вот надо же, развоспоминались в августовский вечер, в канун Успеньева дня.) — Да, это была другая планета. Удивительно, мы вроде бы те же самые, а живем, как на другой планете... А еще я вспоминаю, что всегда в этот день мы видели журавлей. — Как же, как же, обязательно журавли! На гороховых полях. Горох-то убрали, но много его просыпалось из спелых стручков. Журавли подбирали. А потом папа взмахнет кнутом, и они — мечтательно — полетят... — Знаете, что я вам скажу... Я уж лет двадцать пять журавлей не видел. Нет и нет. Умирать будешь и вспомнишь: а журавлей-то я так больше и не увидел. — Что это ты умирать собрался, — с присущей ей резкостью в суждениях выступила Тоня. — Живи! — Я не собираюсь умирать. Но если я уже двадцать пять лет не видел журавлей, то где гарантия, что я увижу их в будущие двадцать пять? А за двадцать пять лет можно и умереть. Я не уверен, что через двадцать пять лет (а сестрам за шестьдесят) мы вот так же все трое будем мирно вспоминать Караваево. Каждый прикинул про себя этот срок, наложил его на свои годы, и стало как-то тихо-тихо за столом и в доме. Тихий ангел пролетел, говорят про такую минутку... Рано утром я вышел на улицу, к машине, собираясь ехать по грибы. Поднял капот, долил воды, проверил уровень масла. Вдруг мое внимание привлек какой-то шум на другом конце села. Удивительно, что я еще не понял конкретно, что за шум, но уже знал почему-то, что это 263
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4