От чебуровского дома осталось пустое место, обозначенное лишь куртинками крапивы, да и та вырождается за давностью лет. Я постоял около крапивы, стараясь вспомнить хоть какой-нибудь смутный образ дома и деда Ивана Михайловича, но ничего, кроме золотых шаров и решета с виноградом, не вспомнил. Да еще вот коричневые тона портрета, на котором был изображен широкобородый, широконосый старик. Казалось бы, что мне до этого старика? И что мне до этой крапивы, до бывшего дома, до бывшей мельницы? Но зачем-то я, волею судеб, похож (в материнскую родню) именно на этого старика. Одним летом (совсем уж недавно) мы съехались в Алепине и жили — я и две мои старшие сестры, Катюша и Тоня. Просидели июль и август. Заметно темнее и звезд- нее стали ночи, более ранними вечера. Все же успеешь за день — и наработаться, и начитаться, и нагуляться, так что вечером как-то вроде бы нечего уж и делать. Ну, положим, я еще могу шелестеть, перебирая, своими бумагами, страницами, а им, сестрам, — ни хлопот, ни забот, никакого занятия. И вот они начинают играть в лото. Играли, играли, а Катюша и говорит: — Мы забыли, а ведь завтра Успеньев день. В Ка- раваево — в гости. — Как же, — поддержала Тоня, — папа колеса уж смазал. Запряжет завтра Голубчика, подбросит свежего клеверку на телегу, и поедем. Погода завтра будет хорошая, передавали, что без осадков, ярмарку дождем не разгонит. (Алексей Алексеевич к этому времени — дело было в 69-м году — двенадцать лет уж как лежал в земле, Степанида Ивановна — два года, и уж десятки 262
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4