— А дом? — Там же, на возвышении, на просторном месте стоял, на отшибе от села. Большой и хороший был дом. — Что же, вы и самих Чебуровых помните? — Помню. Иван Михайлович давно, загодя еще, умер. Правда, все равно уж слепой был. — Что значит — загодя? — Ну... до коллективизации еще. А Василиса... вот уж не знаю. У них ведь дочка Стеша в Олепино была выдана. Василиса, пожалуй, у нее в Олепине доживала. Здесь разорилось все — ни дома, ни мельницы, а как уж у них в Олепине там, сказать не могу... ...Золотых шаров не было ни в одном палисаднике (хотя бы и не цветущих пока по времени года), как, впрочем, и самих палисадников, винограда в решетах — тоже. Я походил взад-вперед по обшарпанному, полуразоренному селу, подошел к церквям. В одной из них был устроен по первоначальному рвению паточный завод, приделана к белой стене черная железная труба. Но теперь, конечно, не до патоки. Мертво и пусто. Вторая церковь разрушена. Останки ее спихивали бульдозером под обрыв к реке: весь крутой откос от высокой площадки, где стояла церковь, до черной, ядовитой теперь (из-за кольчугинских заводов) воды, усыпан розово-белым щебнем. Под церковью находился склеп с захоронением Кузьминых-Караваевых, Апраксиных, Голицыных, Воронцовых. Степанида Ивановна рассказывала мне, что в молодости ее водили в склеп, и она даже хотела дотронуться до траурной ленты, но лента от прикосновения рассыпалась в прах. Потом склеп был разорен (искали саблю фельдмаршала Воронцова, кости все повыбрасывали наружу, а черепом фельдмаршала мальчишки играли, как в футбол). 261
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4