— То есть? — Чтобы не ложиться в больницу. Выщипнут, и пойдете домой. Так... что у нас там получилось? Четыреста девяносто. Теперь давайте другую ногу. Такое же место. Приставим. Невольно мы замолчали, впившись глазами в стеклянное окошечко в аппарате. Редкие, разрозненные, далеко отстоявшие один от другого вспыхивали и проскакивали там огоньки. И без всякого счетчика было понятно, что их будет гораздо меньше, чем в первом случае. Разговор сразу расклеился. В лице Жанны Павловны и в ее интонациях появилась та самая напряженность, которую я отметил в первую минуту нашего знакомства и которая стала понятна мне во время разговора Жанны Павловны с бедной Надей. Жанна Павловна взяла листок с карандашом, пошла было и села за стол, чтобы там, а не на моих глазах поставить вторую цифру, но тут же сообразила, что в течение трех дней прятать от меня листок все равно не удастся. Да и какой смысл его прятать, если все циферблаты все равно перед моими глазами. Она снова положила бумагу на топчан. Намечая два столбца (сделаются длинными за три дня), на листе появились цифры: 490—80. Как бы случайно, вошел и встал за моей спиной заведующий лабораторией молодой профессор Агранат. — Ну что там? Порядок? — Вообще-то... Сейчас попробуем еще раз. Повторный результат оказался: 500—110, после чего я мог два часа заниматься чем-нибудь своим в ожидании следующего сеанса. Жанна Павловна сникла. Профессор Агранат вышел из аппаратной, никак не прокомментировав наши цифры. Атмосфера неблагополучия окружила меня, а я (может, кто не поверит, но это правда) устроился за отведенным мне столом и начал переводить прозаические зарисовки Абуталиба: маленькие истории, притчи, басни в прозе. Я давно уже заметил за собой, что во время больших неприятностей и личных катастроф работается с фанатическим рвением. Но какие там были раньше личные катастрофы? Измены, разрывы, ссоры? Побольше бы мне теперь таких катастроф вместо нависшей, не будем пока говорить, что обрушившейся, но, возможно уже и обрушившейся, беды. 311
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4