Между сеансами я то сидел и писал за столом, то устраивался около телефона и названивал по разным делам, то ездил домой обедать. Столбики цифр на странице тянулись вниз: 400—70, 420—75, 390—60, 360—70. На этом закончился первый день исследований. Я не знал, хороши или плохи мои цифры, но я видел, что в лаборатории ждали другого результата, что Жанна Павловна прячет от меня глаза, что лицо у нее от сеанса к сеансу все более вытягивается и что, как бы ни скрывали они свою тревогу, тревога витает в воздухе, а потом обнаруживается и в словах. Второй день начался опять с «доброго утра». Я подарил Жанне Павловне книгу, которую она попросила у меня накануне, и мы опять уселись около аппарата. — Значит, вы сейчас работаете в доме отдыха? — спрашивала Жанна Павловна, приставляя трубку к моей ноге. — Как называется? Карачарово? А это далеко от Москвы? — Сто пятьдесят. На Волге. — Вы, значит, после исследования собирались опять туда? — У меня там бумаги разложены. Рассказ остановился на середине фразы. Вот посчитаете все мои изотопы, ия — туда. Или у вас другие соображения на этот счет? — Нет. Но... может быть, сначала избавиться от нее? Зачем ее возить взад-вперед. Нужна она вам! — Как избавиться? Операция? Но это же надолго. Или, как вы говорили, — амбулаторно? — Может быть, лучше избавиться от нее раз и навсегда. Основательно. Я ничего не решаю. Агнесса Петровна будет решать. Я предположительно говорю. — А если не амбулаторно, то сколько дней? — Как будет заживать. Недели две-три. Так... Что у нас сегодня? Хорошо. 300—70. Устойчивое соотношение. Пока идите поработайте. Через два часа... В комнату, где я переводил Абуталиба, вошел профессор Агранат. — Владимир Алексеевич, что я слышал! Ничего, что я вас оторву? Вы в разговоре с Жанной Павловной будто бы высказали мысль, что рак не есть болезнь легких, печени, кожи, желудка, но что это есть болезнь всего организма. То ееть болеет сам организм. А уж где про312
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4