ким образом, излучают их больше, чем остальные участки. Сейчас мы приставим счетчик к вашей безобидной фиброме... вот так... а потом через четыре минуты к симметричному месту на другой ноге. И сравним, сколько вылетит оттуда, а сколько отсюда. Простейшая арифметика. — И какая разница считается показательной? Жанна Павловна смутилась. Ей не хотелось отвечать на мой вопрос. Она на него и не ответила. — Вы знаете, очень по-разному. Это зависит от многих факторов. И потом, у нас здесь своя арифметика. Мы делим, умножаем, вычитаем... — Извлекаем квадратные корни... — Не смейтесь. Давайте лучше вашу фиброму. Около аппарата с несколькими циферблатами стоял больничный топчан. Им надо было положить меня на топчан, тогда я лежал бы и глядел в потолок, и мы переговаривались бы с Жанной Павловной в течение четырех контрольных минут, и я не видел бы ни циферблатов на аппарате, ни записей, сделанных Жанной Павловной карандашом на листе бумаги. Но положить меня на топчан они постеснялись и усадили на него боком, так что сидеть было неудобно. Тогда взяли стул, и я оказался лицом к аппарату. Лист бумаги, пока еще без цифр, лежал на топчане перед моими глазами. Металлическую трубку одним концом приставили к моей черной горошине, повернули рукоятку, и тотчас в застекленном окошечке аппарата начал проскальзывать овальный зеленый огонек. Я наблюдал. То вспыхивали один за другим два-три огонька, то намечался между ними промежуток, то они выскакивали реже, то опять быстро, один вдогонку другому. С каждым огоньком на другом циферблате передвигалась на одно отделение стрелка. Возможно, поняв свою оплошность и стараясь отвлечь меня от циферблата, Жанна Павловна расспрашивала: — Значит, вы сейчас в доме отдыха? Как называется? Карачарово? — Да. Вот исследуюсь и опять поеду. Или придется ее удалять? — Удалить ее надо во всяком случае. Но не к спеху, я думаю. Потом. Когда совсем вернетесь из Карачарова. Вам, вероятно, ее удалят амбулаторно. 310
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4