бахромы. Впрочем, Шура отнеслась к маленькому уроку вкуса вполне спокойно. Это была пора пирогов. То и дело она затевала опа- ру, тесто, и к вечеру, под вафельным полотенцем на столе, остывая, исходили паром (сквозь полотенце) пироги с разнообразной начинкой. Именно к этому времени и относится наш домашний анекдот, когда я, придя поздно, не стал зажигать свет (мы жили тогда еще в одной комнате) и съел впотьмах большой кусок пирога, запивая его молоком из холодильника. — Хорош был ваш пирог с рисом и яйцами! — сказал я утром обеим хозяйкам (жене и Шуре), а они рассмеялись. Оказывается, я съел обычное печево — не хватило у них начинки. Ну что же, такова сила самовнушения! Вдруг в глазах Шуры мы стали замечать печаль и тоску. Она заскучала по деревне. Впервые уехав из родного дома и оказавшись в большом городе, в чужом доме, оторванная от родных людей, от привычного образа жизни, она испытывала приступы ностальгии. Однажды я обнаружил на столе том Брема, который Шура перед этим листала, разглядывала картинки. Под каждой картинкой, изображавшей ту или иную лошадь (арабскую, английскую, орловскую, разных тяжеловозов), крупным и довольно корявым почерком (четыре класса сельской школы) были написаны карандашом лошадиные клички: Разбойник, Графчик, Милка, Серебряный. — Это у нас в деревне так зовут лошадей, — пояснила Шура, когда я спросил ее о происхождении подписей. Через эти подписи я и понял всю меру ее тоски. И сам я, когда впервые оторвался от деревенского дома, от семьи, помнится, все рисовал в учебных, тех- никумовских тетрадках и деревенские наши пруды, и дома, и колодцы, и лошадей, а больше всего свой дом. Всякая примета из того потерянного мира была сладка и желанна. Иногда за общим столом я заводил разговоры на разные деревенские темы. То есть если бы нужно было кому-нибудь лишить нас домработницы и подослали бы агента для ее распропагандирования, то этот агент не мог бы действовать вернее, чем я. — Скоро весенний Никола. Картошку сажать. Асей202
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4