Чтобы не вдаваться в объяснение истинных причин моего ухода, отчасти из озорства, но, конечно, вполне искренне я ответил: — Ье р1аБэпс! с1е СЬа§а1 е8Г ГегпЫе. }е пе реш раз ше Ггоиуег зоиз 1ш\ Услышав это, старушка выбежала из гардеробной и бросилась меня обнимать и целовать. Она говорила, что я первый, кто осмелился сказать правду об этом плафоне. — Ну, если считать мерилом искусства вкус гардеробщицы...—обиженно изрек искусствовед и дал понять, что разговор наш окончен. Мы спускались по той же узкой и крутой лесенке, по камешкам и чурочкам, и я досадовал, что не нашелся ответить спорщику и что последнее слово осталось за ним. Лестничное остроумие. Оно на этот раз оказалось буквально лестничным. У меня всегда так. Были случаи в моей жизни, когда нужная реплика приходила ко мне внезапно, выплывала вдруг откуда-то из темных глубин через несколько месяцев, а один раз даже ответ всплыл через восемь лет, когда мой собеседник давно уже умер. Черт возьми! Вот что надо было тогда сказать! Так и теперь. Надо было сказать, что отношение к плафону Шагала как таковому —дело вкуса и что сам по себе он, написанный в манере примитива с коровами, парящими в воздухе, и с чернобородыми стариками, сидящими на скамеечках в маленьких, дореволюционных российских провинциальных городках, может быть, вовсе неплох. Но вы посмотрите на зал Гранд-Опера, на его барочные завитушки, на его зеркала и позолоту, на его общий европейско-дворцовый колорит. Разве живопись Шагала сочетается хоть сколько-нибудь с этим стилем? Равно как и с тем, что происходит на сцене? Ведь это театр классической, а вовсе не авангардистской музыки. Если Шагал, надо было бы сказать, действительно великий художник и чуть ли не гений, как же он не почувствовал, что его плафону, может быть, хорошему самому по себе, не место в здании и в зале Гранд-Опера? Он должен был это почувствовать, тут вопрос даже и не гениальности, а элементарного вкуса. Шопен не заиграл бы свою патетическую сонату (с похоронным маршем) на веселой крестьянской свадьбе, а Глинка воздержался бы исполнять свою «Камаринскую» в траурных обстоятельствах. Но Шагал согласился. Значит, либо он не великий1 1Потолок Шагала чудовищен. Я не могу находиться под ним (франц.). 86
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4