после резвого детства якутки, после налитой молодости, после зрелого благополучия (читайте обо всем этом в поэме) рисуется следующая картина: Космы мои седые взлохмачены, Одежда моя грязна и растрепана, Ресницы из красных век Все повыпали, Глаза среди красных век Все повыплаканы. Дырявые торбаса сползают, Износившиеся штаны спадают, Кожаные трусы обовшивели, Груди отвисли и запаршивели. Прячусь я в дальнем, темном углу, Обитаю я почти что в хлеву, У самых дверей в коровий хлев Кашляю, соплю, жую свой хлеб. С таким же реализмом, но уже другими красками рисует Кулаковский девушку-якутку из городской богатой семьи. Из умывальника, Привезенного из дальних стран, Растепленной водой умылась. Душистым розовым мылом Руки свои помылила. Французским зубным порошком Зубки свои почистила. Вышитым полотенцем Старательно, тщательно вытерлась. Перед заморским зеркалом На мягком стуле уселась. Пальчиками слегка дотрагиваясь, Лицо свое разглядела. Как мы уже говорили, Кулаковский марксистом и рево- люционером-подпольщиком не был. Он не призывает якутку, перемазанную в навозе, к топору, чтобы она пришла и зарубила эту другую городскую якутку, которая: Прямая, как тонкий волос, Стройная, гибкая, ладная, Вышла из спальной, Словно солнце взошло. 221
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4