там всегда как-то очень сухо, пересохше, пыльно. Кое-где висели золотистые пучки зверобоя, сушимого дедом для настойки и заваривания в чай, и было много чего навалено. Это наваленное—отслужившие вещи, но которые жалко выбросить, фактически уже выброшенные, но пока еще не на улицу, но лишь на чердак,—распределялось на чердаке с той же закономерностью, как и наружный свет. В самом ярком месте светового пятна и хламу было больше. Его убывало к границам света, а в темноте ничего нельзя уж было найти, разве что отдельные, случайно залетевшие книжные страницы. Да, были там книжки, школьные тетради моих старших сестер и братьев, старые керосиновые лампы, абажуры, граммофонная труба, ящик с удивительными камнями (брат отца Михаил Алексеевич увлекался собиранием и действительно насобирал их много на лесной речке Езе), какие-то, помнится, зонтики, трости, чугунные утюги, завивальные щипцы, а однажды из-под слежавшегося бумажного слоя я извлек книжку с картинками —«Потерянный и возвращенный рай» Мильтона, причем в хорошем, как я теперь понимаю, издании. Потом все это ушло, исчезло, и был период лишь пустоты и пыли, а потом началась у чердака новая, уже, так сказать, наша, а точнее —моя эпоха. Я ездил по окрестным селам и деревням и собирал предметы старого крестьянского быта. Солонки, деревянные ковши, прялки, квасники и кувшины (черное лощение), всякое плетенье и всякая деревянная резьба, цеп и решето, лапти и печной каток, пастуший рожок и лукошко, деревянное блюдо и кочедык — все годилось в мое собрание. Кое-что я выставил, вернее, разложил по специально устроенным полочкам, но в каждом собрании образуются «фонды». Мои «фонды» представляли из себя кучу всевозможной утвари, чтобы не сказать —рухляди, сложенной на чердаке. И вот теперь, окинув взглядом обозримое чердачное пространство, я увидел, что все покрыто голубиным пометом, превращено в бугры помета, а десятки вспугнутых мной птиц, шумно хлопая крыльями, заметались по чердаку, стараясь попасть и вылететь в разбитое слуховое окошко и в дыру около трубы. И все же, пока голуби метались и хлопали крыльями, быстро уменьшаясь в числе, я еще не осознавал увиденного как бедствия, не осознавал размеров бедствия и всей сложности его преодоления. Вылетит сейчас последний голубь, надо будет заделать дыру и приниматься за уборку. Много будет уборки, неприятной, вонючей, кропотливой, да 18
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4