Если сравнить ее с молодой гусыней1, резвящейся в весеннем небе, то, пожалуй, обидится и скажет: «Вот еще, сравнил меня с птицей, набивающей желудок червяками да улитками». Если сопоставить ее со стерхом, что сверкает белым опереньем, то, пожалуй, рассердится и скажет: «Вот еще, сравнил меня с белой птицей, набивающей желудок лягушками да тварями». Если соотнести ее с певчей синичкой, с маленькой хлопотуньей, то, пожалуй, капризно скажет: «Вот еще, сравнил меня с глупой птичкой, набивающей желудок комарами да мошками». Сравнения с рысью и с соболем тоже, по предположению поэта, не удовлетворили бы красавицу, ибо: «рысий мех повсюду продают на базаре, и носит его каждый, кому не лень», а «собольи шкурки вытираются и лысеют на воротниках у якуток». После еще нескольких композиционных витков, в которых содержится всяческое восхваление и восхищение красивой девушкой, стихотворение2 вступает в стадию апофеоза, но вовсе не крикливого, не помпезного, а столь же рассудительно-спокойного. Поэт рассказывает, наконец, как же появилась на свете, откуда же взялась такая красавица. Эти заключительные строфы я приведу в готовом, обработанном виде, то есть, что называется, в переводе: Когда ее боги сотворить решили, Восемь дней и восемь ночей совещались И на этом совете постановили: 1Конечно, это сравнение невозможно было бы у нас, ибо у нас гусыня непременно домашняя птица и символизирует совсем другое. Но глаз якута видит красоту и изящество в природе, там, где мы их уже отучились видеть. Насколько банальнее было бы сравнить красавицу с лебедью, лебедицей, в духе нашей поэзии. 2 Впрочем, все стихотворения А. Кулаковского я скорее называл бы небольшими поэмами, хотя у него есть и большие (длинные) поэмы. 213
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4