патиссоны, соленый арбуз, рубец с горчицей, шпроты и сардины, колбаса, в конце концов, да и мало ли, говорю, не перечислил и половины. И вот, когда все это расставлено на столе, положить того и другого на тарелку и тогда уж поднести ко рту чарку, и не с каким-нибудь крошевом льда, а с чистой нормальной водкой, а еще лучше с домашней настойкой, ну, скажем, на хрене. Или на тмине. Или на смородиновом листе. Или на осиновой коре... Нет, дай бог не утратить нам этого нашего своеобразия и не перейти на нелепые аперитивы... А хозяйка между тем уж предупреждает (чтобы гости оставили местечко), что будет еще и борщ и что в духовке запекается поросячья нога. Наконец команда была дана, и, хоть не очень дружно (когда много народу, всегда получается проволочка), гости потянулись к столу и стали рассаживаться. Теперь нет уж необходимости описывать стол, потому что все, что было перечислено пять строчек назад, стояло тут, на столе. Да еще сверх того кувшины с домашним квасом, да еще бутылки с коньяками, с минеральной и фруктовой водой, с сухими винами. Сразу стало видно, что собрались сюда, на семейное торжество Ветлугиных, одни семейные пары. Самым старшим было годам к шестидесяти, а самым младшим, сыну юбиляров с молоденькой женой, обоим синеглазым и русым, красивым, не больше двадцати пяти лет, что, впрочем, не помешало им завести уже второго ребеночка. Сейчас этот ребеночек —восьмимесячная Настенька —спала где-то в верхних комнатах дачи. Молодых людей звали (нарочно не придумаешь) Ваня и Маша. То есть получалось —Иван да Марья. И за стол рассаживались все по парам. То ли никто не подумал, как рассадить гостей, то ли такова уж наша укоренившаяся привычка, но около каждого мужа оказалась его собственная жена, за которой ему и предстояло все время ухаживать. Из этого следовало единственное преимущество: можно и не особенно усердно ухаживать — забудешься, заговоришься, возьмет сама. ...Я мог бы назвать несколько, так сказать, явлений нашей действительности, которые с возрастом, что ли, потому ли, что накопилось количество воспринимаемого за многие годы, а количество известным скачком перешло в качество, сделались не только раздражающими, но, прямо будем говорить,—нестерпимыми. Нет, терпишь, конечно, куда же денешься, но все непереносимее и труднее терпеть. Не будем заходить далеко, а лишь применительно к за109
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4