Дядя Сережа и Степан Иванович сидели на диване перед низким столиком. На этом столике стоял проигрыватель. Степан Иванович слушал песню, подперев щеку одной рукой, закрыв глаза, а другой рукой, на весу, как бы дирижировал, шевеля ею в такт музыке. Почувствовав, что подошел новый слушатель, он открыл глаза и обрадовался. — Вот... Молодежь... Для нее —что? Песня и песня. А для меня... Вот... Давай-ка послушаем ее сначала... И он быстро, не успел Игорь ни пошевелиться, ни ответить что-нибудь старику, переставил иглу опять на начало песни. — Да я, право...—начал было Игорь, когда было уже поздно. — Нет, ты послушай, послушай. Ты вникни. Песня показалась Игорю с год или с версту, но все на свете имеет конец. — Да... Вам —что? Песня и песня. А у нас, пожилых людей, тут все. Тут и детство мое, и отец... Молодежь, она —что? Она и лошади живой небось не видела. Видела издалека, чужую, посторонний предмет. А чтобы запряженной в сани, зимой, и чтобы в этих розвальнях с отцом. Он в тулупе, и я, мальчонка, в тулупе, сорок верст по зимнему санному пути, ночью, луна сквозь тучи, или —метель начинается... Эх! Нет, ты вникни, вникни в слова и музыку...— Степан Иванович вновь включил проигрыватель и поставил опять ту же песню.—Ну... тишина. Помолчим и послушаем. Игорь только что не закусил лацкан пиджака, чтобы не завыть от зеленой тоски, но дядя Сережа, почувствовав, что племяннику не по себе, мигнул ему: Ничего, мол, потерпи, гость как-никак, ничего не поделаешь. Ну, захмелел гость, надо потерпеть. Только тут Игорь увидел, что Степан Иванович действительно пьян. Не так чтобы качаться и натыкаться на мебель, но все же огруз и отяжелел. Между тем песня кончилась. — Ну, давай... давай еще один раз. Да нет, ты послушай, ты вникни в существо дела. Ты вообрази эту степь, этих лошадей, эту зимнюю ночь, эти розвальни и тулупы... Как тулуп пахнет, ты знаешь или нет? Как сани скрипят под полозом, ты слышал или не слышал? Как вдали чернеет что-то —может, куст, может, и волк,—ты из саней наблюдал? Э, да что с вами говорить... Тут же детство мое, отец... тулуп... сани... лошади... снежная ночь, сорок верст... И все тут есть, в этой песне... Ты только вслушайся, вслушайся, проникнись...—и Степан Иванович поставил песню сначала. Игорь вскочил. Лопнула внутри какая-то жилка, на которой держалась его неподвижность (из вежливости), его 105
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4