Игорь недавно вычитал где-то (в журнальной или газетной статье) и был обрадованно согласен с автором статьи, что с русской народной песней произошел сам ли собой, сознательно ли культивируемый, процесс обесценивания. Когда-то, где-то, может быть, несколько десятилетий назад, когда колебалось отношение к культурному наследию вообще (в том числе и к народному наследию, к песне, к фольклору, к сказкам, к романсам, да и к романам), может быть, был произведен некий отбор русских народных песен, рекомендуемых для исполнения по радио, в концертах самодеятельности, в других разных концертах, а также (и это, пожалуй, главное) в распространении на патефонных пластинках. Впрочем, Игорь (как и автор статьи) не исключал, что процесс девальвации песни мог быть не навязанным, а вполне естественным, обусловленным легкостью исполнения, вкусом исполнителей, а также и легкостью восприятия. Как бы то ни было, к нашим дням этот процесс завершился тем, что образовался очень узкий (штук 15—20) кружок песен, которые постоянно, из года в год, можно услышать, когда бы ни включил радио или ни поставил бы граммофонную пластинку. Дело пришло к простому: эти немногие песни оказались настолько запетыми, что слушать их без тошнотворного чувства уже невозможно, и это чувство невольно как бы распространяется на все остальные, не поющиеся русские песни. Тем не менее (такова сила и власть средств массовой информации), если соберется какое ни на есть русское застолье и если дойдет дело до желания запеть, то будут петь те же самые 15—20 запетых, истертых песен. Может, кто-нибудь насчитал бы и больше двадцати, но не десятки же, не сотни, не тысячи существующих прекрасных русских народных песен, которые остаются в стороне от замызганного, запетого пятачка. В самом деле, можно ли вообразить, что во время застолья запели вдруг не «То не ветер ветку клонит», не «Из-за острова на стрежень», не «Вот мчится тройка почтовая», не «Что стоишь качаясь, тонкая рябина», не «Славное море, священный Байкал», не «Глухой неведомой тайгою», не «Степь да степь кругом, путь далек лежит»... Ведь гораздо труднее вообразить, что, да, пусть под хмельком (тут-то и петь), вдруг кто-нибудь поднял бы на голос, а все бы легко, дружно, обрадованно подхватили тоже, в общем-то, лежащие на поверхности (не говорим уж о глубоких слоях), но все же не столь захватанные слова: «Средь высоких хлебов затерялося», «Плещут холодные волны», «Нелюдимо наше море», «Тростник» («Сидел рыбак веселый на берегу реки») «Буря мглою небо кроет», «В 103
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4