154 Другой раз говорят: настоящая поэзия та, которую нельзя пересказать. Ее можно почувствовать, только прочитав само стихотворение. Ну что ж, наверное, правы и те и эти. Бывает поэзия мысли, философской формулы, поэзия «ситуации». И бывает поэзия чувства, которое едва брезжит, существует в намеке, в искорке, призванной зажечь пламя в душе воспринимающего поэзию, а проще говоря,— в душе читателя. Поэзии Кешокова свойственны обе эти черты. В самом деле, вот стихи, которые сохраняют свою поэзию в пересказе: «Если мастер но саблям, встающий, как всегда, на заре, кует не сабли, а браслеты, значит, нет нигде войны. И тогда на дворе у него вырастает дерево. Тишина. Мирно светлеют звезды. Пусть всегда у мастера сабель дерево высится перед домом». Но вот стихотворение, которое уже нельзя представить без строгой чеканной формы, будь то на родном ему кабардинском, будь то в переводе на русский язык: Может сердце поневоле От чужой сжиматься боли, Таково людское сердце. Может, словно из алмаза, Высекать слезу из глаза, Таково людское сердце. Может, полное усердья, Быть вершиной милосердья, Таково людское сердце. II скрывать свою при этом Может боль пред целым светом, Таково людское сердце. Поэзия Кешокова разнообразна. Он рисует образ ветров (они называются — фионы), которые, пролетая над землей и будучи горячими, иссушают горпые склоны, а потом, достигая снежных вершин и охлаждаясь, возвращаются на высушенные ими места уже в виде росы. И хотя роса тоже благо, но все же она не способна залечить те ожоги, которые нанесли земле фионы. Далее поэт делает вывод: Так п люди иные — сначала Зла наделают в жизни немало, А наступит заката пора,
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4