еще до войны. Вместо сына у Нюшки на руках братишка Колька. Осенью исполнилось тринадцать лет. Зимние вечера длинные, длинные. Всё успели поделать— и вязали носки, и чесали языками, и спели потихонечку, на два голоса. Капитолина сидела спиной к окошку. Незаметно остудила плечи и спину. Пожаловалась подруге на озноб. — Лезь на печку, — сказала ей Нюшка, — горячая, сегодня березовыми дровами топила. Там Колька у стены спит, не обращай внимания. От горячих, гладких кирпичей пошло в глубь тела ровное устойчивое тепло. Сверху Капитолина накрылась драным нагольным полушубком. Сначала все еще разговаривали с подругой, потом Нюшкин голос все дальше, дальше и пропал совсем. Проснулась Капитолина среди ночи. На кухонном столе — коптилка. Ходики частят. Тишина. Нюшка спит в передней избе. Дверь закрыта. Полежала, открыв глаза, разогретая, разморенная. Подумала о том, что не захочется теперь на мороз, не до утра ли остаться, и удивилась: а чего это Колька вроде не дышит совсем? У спящего человека дыхание слышное, ровное. Спящий человек не может дыхание затаивать, — если затаивает, значит, не спит. Перестала и сама дышать, чтобы лучше прислушаться, и вдруг поняла, что Колька давно не спит и лежит весь каменный и весь натянутый как струна. Обогрело его постепенно Капитолинино тепло. Проснулся, мучается, но не смеет пошевелиться, не смеет шевельнуть рукой, а не то чтобы протянуть руку. «Милый, дурачок, мучаешься, — твердила про себя Капитолина, — не знаешь, как это просто, чтобы не мучиться. Нужно только протянуть руку. Но ты не протянешь. Нет. Я должна сама. Сама». Но и сама она не смела пошевелить рукой. Проще всего было встать и по ночному отрезвляющему морозцу идти домой. Но не могла уйти. И так под шустрое тиканье ходиков они лежали рядом, почти не дыша, разделенные непонятной непереходимой чертой. Такова была Капитолина. Остается сказать, что работала она в колхозной конторе счетоводом. А то, что за словом в карман не 101
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4