блестками, осколочками, зайчиками; третий был прозрачен и светел, как хрустальные палочки, ударяющие друг о друга. То нам казалось, что это не такие уж маленькие колокольчики, но что это далеко, может быть, на склоне другого холма, ходят три коровы; то, напротив, воображение, сбивая с толку, говорило, что совсем рядом, не в пятидесяти ли шагах от нас, с тремя миниатюрными колокольчиками пасутся овцы. Настроишься на близких овец — ну да, овцы, за соседней елкой. Настроишься на далеких коров — не может быть сомнения, издалека, издалека доносится разговор колокольчиков. В конце концов завороженные и сбитые с толку, мы пошли на звук, круто спускаясь по травянистому склону холма. Иногда было нужно останавливаться, чтобы прислушаться. Далеко идти нам не пришлось. Когда колокольчики были еще не близко, нас окликнул пастух (по-болгарски овчар). Мы прошли было мимо него, не заметив, а он сидел на камушке, в трех шагах от нашей тропинки. Тотчас Станислав с ним разговорился и узнал в первую очередь, что его зовут Коля Михайлов: — То есть как же его называть Колей,— воспротивился я,— ему, наверно, за пятьдесят? — Седьмой десяток. Но это ничего. У нас отчества не полагается, а зовут его действительно Коля. Итак, Коля Михайлов, худощавый, как и полагается чабану, смуглый, с маленькими усиками, пас овец, среди которых три были с колокольчиками. Вообще Коля Михайлов всю жизнь пас овец. Сначала у него были свои овцы, сто штук, как, впрочем, почти у всех крестьян в Болгарии, так что не нужно нам считать, что в прошлом он злостный собственник. Тем более, что сто овец в старой Болгарии считалось ну не то чтобы 2 В. Солоухин 33
RkJQdWJsaXNoZXIy NTc0NDU4